Проглотив продолжение — «…пожалуйста», — я с мольбой посмотрела на него снизу вверх.
Ги Ин Хва, не шевелясь, смотрел на меня, а потом, точно вздохнув, ответил: «Не нужно».
И тут же безразлично добавил: «И поцелуй, и секс — можно».
— …
Упустив нить надежды, я лишилась дара речи.
«Да почему же…» — пробилась мысль сквозь смятённую голову.
Я никак не могла его понять.
Что за логика — только что ясно сказал, что не хочет, а в итоге соглашается.
По какой причине этот человек так упрям…
И ведь не из духа противоречия, как у той лягушки-капризницы…
И не оттого, что дед ему дорог…
Разве не он сам, собственным ртом, сказал, что это не то чтобы ради того человека.
Пока я с упавшим настроением тянула цепляющиеся одна за другую мысли, привычный вопрос — «почему этот человек так наплевательски относится к собственному телу» — стеснил мне грудь.
Слова Ян Чжон Хи: когда любишь — любопытно.
В последнее время я часто вспоминала и пережёвывала эти слова.
Слова о том, что дела любимого человека хочется понимать как свои.
Слова о том, что хочется думать, чувствовать и уважать так, будто стал этим человеком.
Мне хотелось понять, почему Ги Ин Хва так себя ведёт.
Хотелось знать, чем он живёт и о чём думает, — до самого нутра, до самых костей.
Уважать в итоге, наверное, не смогу, но хотя бы понять хотелось.
— Это всё, что хотела сказать?
Опустив взгляд в пол, он шагнул ко мне примерно на полшага и спросил.
Мне было что ещё сказать, и я слегка покачала головой.
— Сонбэ, говорят, вы стекло ели.
На вдруг сорвавшиеся слова взгляд Ги Ин Хва, устремлённый в пол, вернулся ко мне.
— Кто сказал?
— Женщина по имени Хон Сон.
— Не ел.
— Говорят, жевали.
Строго говоря, выражение «ел» было неточным, и я тут же поправилась, наседая.
Но Ги Ин Хва не ответил, и я, приняв это за подтверждающее молчание, спросила другое:
— А что вы говорили там, в ресторане? Будто кто-то занял ваше место…
— Это я просто так.
— Зачем говорить такое просто так.
— Потому что они любят такие разговоры.
На обдуманное, решительное предложение он отреагировал, вернувшись к привычному себе, по-острому холодно, а сейчас опять, точно во хмелю, томно, с запозданием на полтакта рефлекторно выдавал ответы.
Я уже не понимала, и правда ли он пьян, или просто немного устал.
То, что человек, которого почти ничем не утомить, устал, — это уже само по себе, если что и влияние, то алкоголя; но я с мыслью, что теперь это всё равно, продолжила задавать вопросы:
— Сонбэ, почему вы так не дорожите собой?
— …
Ответа я не дождалась и спросила следующее:
— Сонбэ, вам интересно жить?
И на этот раз, подождав, ответа не получила и перешла к следующему:
— Неужели вы хотите умереть?
По тому, что я спрашиваю этакое, было ясно, что и я точно пьяна, но это было неважно, и снова — следующий:
— Сонбэ, если Чжу Ын-сонбэ скажет вам умереть — вы умрёте?
Ожидая, что он и на этот раз ответит молчанием, я хотела было перейти к следующему, но Ги Ин Хва ответил:
— Да.
Не веря своим ушам, я слегка повысила голос:
— Даже при том, что у вас есть тетя?
— Всё равно.
Услышав этот спокойный голос, я почувствовала, как земля чуть проседает под ногами и я оседаю вниз.
Влажный воздух будто перекрывал дыхание, и какое-то время мне пришлось с трудом вдыхать и выдыхать.
Болело что-то, чего я не могла точно указать.
Боль была так сильна, что хотелось прекратить расспросы, но рот двигался сам собой.
— Эти слова значат, что Чжу Ын-сонбэ для вас дороже и важнее тети?
Боясь его ответа, я крепко зажмурилась, и лишь услышав «Нет», тонко выдохнула и открыла глаза.
А потом переспросила:
— И всё-таки, если скажут умереть, — умрёте?
— Да.
— Почему?
— Потому что с тетей всё будет хорошо.
Что опущенное продолжение — «даже если я умру» — было нетрудно вывести.
Но причины я не угадывала ни на йоту.
— Почему хорошо?
Племянник, которого она растила как родного сына, умер — как, что тут может быть хорошо…
Как такое вообще возможно?
Я лишь изредка наблюдала издалека, но он и его тетя казались дороги друг другу.
Ги Ин Хва о ней заботился, и тетя к нему была ласкова.
Так почему он говорит такое — я совершенно не понимала.
Ги Ин Хва, будто такие сложные мысли ни к чему, ответил лишь: «Просто хорошо. Она такой человек», — и слегка склонил голову вниз.
Незаметно он придвинулся ко мне ещё ближе.
От приблизившегося него шёл всегдашний приятный запах.
Чистый, ухоженный запах — не поверить, что у человека нет обоняния. Сладкий запах тела. И лёгкий аромат алкоголя тоже…
Осознавать, что он слишком близко прижался ко мне, и оттого, что обоняние мутится, терять голову — времени на это не было.
— Тогда вы-то. Вам что, умереть — это ничего? Почему вы так легко говорите, что умрёте, если скажут?
Из-за того, что он был слишком близко, я перевела поднятый было на него взгляд прямо перед собой и наседала.
Заполнившие всё поле зрения широкие плечи и грудь, казалось, придвинулись ко мне ещё чуть-чуть, но я не съёжилась и стояла, держась.
— Я однажды уже умер, а сейчас — просто довесок.
Медленно пробормотав это, Ги Ин Хва протянул правую руку и оперся о край перил, на которые опиралась моя поясница.
— Моя оставшаяся жизнь — довесок. Так что всё равно.
Будто нарочно ещё раз подчёркивая, как ни в чём не бывало повторив, что умереть ему всё равно, он протянул и левую руку и оперся о перила с другой стороны.
Его корпус естественно согнулся, и расстояние между нами сократилось ещё больше.
Я оказалась как в ловушке — между перилами за спиной и его длинными, крепкими руками.
То ли во тьме всё же был крохотный свет, но от наброшенной им тени перед глазами стало ещё темнее и беспросветнее.
Тьма, в которой, даже открыв глаза, будто их и не открывал.
В наваждении, будто я заперта в такой тьме, я снова и снова пережёвывала слово «довесок».
Он сказал, что однажды уже умер, — но когда это «однажды»…
Слова «однажды умер» — это просто метафора или правда…
Бывало ли, что он умирал и его возвращали к жизни…
«И всё же — оттого что оставшаяся жизнь довесок… да где это видано», — подумала я.
Говорить так, будто раз довесок — то можно собой не дорожить и умереть не жалко.
Такой пустой, безразличный образ мыслей я по-прежнему не могла понять и, разумеется, не могла уважать.
«Идеал Ян Чжон Хи — это и впрямь всего лишь идеал», — подумалось мне.
Высота, которой с трудом достигают разве что люди, ушедшие в религию, через тяжкие молитвы и созерцание.
Неужели она хочет достичь этой высоты.
А я тогда?..
Я — нет.
Я останусь существом земным и буду жить по-земному.
По-земному, долго-долго…
По возможности — вместе с ним…
— Получила ответ?
Какое-то время молча, словно наблюдая за моей реакцией, Ги Ин Хва тихо спросил.
Когда он отвечал на мои вопросы, он был как-то расслаблен, медлителен и притуплён, а задавая вопрос, он, будто подтянув ослабшее, сделался чуть напряжённее и словно вернул свою прежнюю холодность.
— Теперь я хочу кое о чём спросить…
В знак того, что слушаю, я уставилась куда-то на уровне его груди.
— Что всё это для тебя значит.
Что значит…
Я хотела переспросить — а вы-то сами в каком смысле спрашиваете, — но не успела: Ги Ин Хва продолжил:
— Ты что, забыла, что осталось всего около четырёх месяцев?
«А, это…» — слегка кивнув в этом смысле, я снова покачала головой и ответила: «Нет, не забыла».
От его предыдущих ответов на груди было тяжело и в голове скрипело, но я всё же была в порядке. Кажется, в порядке.
И он был в порядке.
Потому что я от него не отказалась.
— И что же ты, не забывшая, вытворяешь.
«Ну зачем так донимать человека».
Такой ли смысл… — прикидывая, я одновременно подняла и голову, и взгляд.
Близко, слишком близко было его лицо.
Он смотрел на меня сверху глазами, что во тьме сделались ещё чернее.
Я поняла его вопрос.
Всё равно нам видеться лишь оставшиеся четыре месяца, а потом — разойтись; так какое тебе дело, отдаст чужой человек почку или нет, умрёт или нет, и что это для тебя значит — вот его вопрос.
«Я люблю сонбэ, так что, само собой, мне есть дело и есть смысл».
Я хотела так ответить — и не стала.
Этот самый ответ я ему уже давала, и не раз.
Просто он его не принимает.
С мыслью, что, пока у него нет такого желания, и в этот раз говорить без толку, я выбрала молчание.
Сквозь губы Ги Ин Хва вырвался стеснённый вздох.
Странно сладкое дыхание рассеялось прямо у меня перед лицом.
Даже примешанный к дыханию аромат алкоголя казался благоуханным.
Почему этот человек такой… как он может быть таким…
Даже такая малость казалась мне странной и удивительной, и, пока я недоумённо склоняла голову набок, он снова тихо, точно бормоча, заговорил.
