«Что-нибудь похуже — да насколько вообще она способна…»
Юн с самого начала и не знала, что такое по-настоящему плохо.
Дед разозлился из-за самой ситуации — что его оскорбили посреди улицы, что какая-то безымянная девчонка дерзит, — а вовсе не оттого, что испугался угроз Юн.
Что бы Юн ни натворила, дед, не пройдёт и нескольких дней, сможет всё свести на нет.
Но, будто ничего такого не зная, наивный голос с дрожью продолжал звучать у затылка Ин Хва.
— Сонбэ, я ведь говорила. Что, прикоснувшись, читаю воспоминания и всё такое… И из воспоминаний, знаете, читаются особенно плохие, грязные. Вот такие и читаются. С очень большой вероятностью… Как я прочитала воспоминания Чжу Ын-сонбэ и шантажировала вас, так же я могу вычитать и воспоминания вашего деда и шантажировать. У плохих людей плохих, гадких воспоминаний больше… Так что я и на это пойду…
— Понял, — низкий голос Ин Хва оборвал слова Юн.
Слушать он не хотел.
Признания Юн, как всегда, были Ин Хва не по себе.
Дело было не в том, правда это или нет, а в том, как держалась Юн.
Намеренно или нет, но отчаяние, которое от неё исходило, словно придавливало.
Будто рука человека, висящего над пропастью, что, готовый сорваться, тянется за помощью.
Что отвернуться от такого трудно, он с самого начала чуял инстинктом.
Уже увидев, услышав и впутавшись, он кожей почувствовал — раньше, чем понял умом, — что, сколько ни отворачивайся, лишь измотаешь себе нервы.
Как вот сейчас — даже не глядя глазами, он чувствовал тревожно вглядывающиеся серые зрачки…
Юн как будто помедлила, а потом всё же упавшим, угрюмым голосом спросила:
— «Понял»… что вы поняли? Что, прикоснувшись к человеку, я читаю и воспоминания, и душу? Или…
— Донорство почки. Я ещё раз подумаю, так что хватит.
Снова оборвав слова Юн, Ин Хва прибавил шагу.
Мысль, что, может, с самого начала это была проигрышная битва, ненадолго опустошённо взбаламутила голову Ин Хва.
Что напрасное упрямство выказывала не Юн, а он сам…
Он принял Юн из-за мысли «сколько ни отворачивайся…».
Раз всё равно это принятие с заданным сроком, отторжения было не так уж много.
И правда — после того, как он решил держать Юн при себе и отвечать за неё, даже с учётом мелких происшествий нервы, что и говорить, стали спокойнее, чем прежде.
Что выбор был верным, он подтверждал себе каждый миг.
Всё равно беречь надо было возведённую им прочную крепостную стену.
Чтобы пробитая брешь не росла, чтобы пошедшая трещина не расползалась…
И ради этого уступать — тоже был один из способов.
Но отчего возникало чувство, будто его подтачивают, — было непонятно.
К счастью, Юн больше ничего не говорила.
Жестом облегчения она удобно прислонилась корпусом.
Он чувствовал, как руки, обвившие плечи и шею, напряглись, но они были так осторожны и слабы, что Ин Хва лишь стало ещё щекотнее.
И от сгустившегося запаха мысли только мутились…
* * *
Тем временем солнце склонилось ещё ниже, и цвет улицы переменился.
Взгляды прохожих надолго задерживались на этих двоих и отрывались, но для Ин Хва это было обыденностью, так что нисколько не мешало.
Заткнув Юн рот, он остался один на один с её ногой.
Ин Хва, даже не осознавая, что сам он встревожен, в нетерпении рылся в памяти, ища номер лечащего врача Юн.
К счастью, состояние ноги Юн было не таким уж серьёзным.
Правая пятка хоть и рассеклась длинно, но рана была неглубокой, до наложения швов дело не доходило.
И кровь к этому времени уже остановилась.
Коротко выдохнув, Ин Хва намочил полотенце в тёплой воде в тазу.
А потом, как обтёр раненую правую ногу, так же тщательно и осторожно обтёр и левую ногу Юн.
Юн смирно сидела на четырёхместном обеденном столе — там, куда её опустил Ин Хва.
Это была квартира Ин Хва.
Завести её в дом и осмотреть было нужно, но к квартире Юн душа не лежала.
Память о том, как он переступил порог той квартиры.
То затруднительное, мучительное воспоминание было ещё живо.
Квартира, до краёв полная неописуемо сладкого и странного запаха.
Источником запаха была маленькая девчонка перед ним, но он рассудил, что, чем терпеть двойную муку в квартире, где она живёт, лучше уж завести её к себе и устроить проветривание.
Окно балкона в гостиной, окно подсобки рядом с кухней и даже большое окно в спальне — все были распахнуты настежь.
Жаль было, что устройство квартиры не давало сквозняка, но терпеть было всё же можно.
По сравнению с тем днём, когда лет через десять с лишним вдруг ожило обоняние и он получил по всем статьям удар, это вполне можно было вытерпеть.
Ин Хва дважды сменил воду в тазу, начисто обтёр ноги Юн, принёс из спальни аптечку и снова, согнув одно колено, опустился перед ней.
— Для… для квартиры, где живут одни, стол большой.
Юн, поглаживавшая ладонью четырёхместный стол из массива, нарушив долгое молчание, неловко заговорила.
Это была та самая Юн, что несколько раз, чуть не плача, останавливала Ин Хва, который сам набрал воды и обмывал ей ноги.
Когда Ин Хва и ухом не повёл, она, выдохшись, сдалась и потом упорно молчала, а теперь, то ли вновь набравшись духу, то ли ещё почему, неловко завела странную тему.
Ин Хва мельком поднял взгляд на смирно сидящую на столе Юн.
А потом, не отвечая, опустил глаза и тихо предупредил: «Будет больно».
Пока он ваткой, обильно смоченной антисептиком, обрабатывал рану, Юн, вопреки предупреждению, ни малейшего вида не подавала, что ей больно.
Наоборот, когда он обтирал ноги мокрым полотенцем, ей было куда неуютнее, а теперь, видно, чуть освоившись, она расслабила всё это время напряжённые плечи и даже с этакой непринуждённостью оглядывала квартиру.
— В квартире мебели почти нет, а стол один такой роскошный.
На повторявшуюся тему стола Ин Хва, молча меняя ватку, про себя вспоминал тетю.
Четырёхместный обеденный стол из массива махагони, на котором сидела Юн, был подарком тети, когда Ин Хва впервые стал жить отдельно.
Тетя настаивала, что, даже если живёшь один, стол должен быть добротный, и потому Ин Хва, переезжая, выбирал только такие квартиры, куда этот предмет нормально вмещался.
Квартира без телевизора и дивана. Да ещё — где живёт один мужчина, а посреди одиноко стоит лишь четырёхместный стол; вопросы могли возникнуть.
Но Ин Хва, не проронив ни слова, взял правую ногу Юн, нанёс лекарство и медленно забинтовал.
Как и ожидалось, нога Юн была слишком нежной и мягкой, да к тому же такой маленькой, что не поверить, будто она у взрослой женщины, — и управляться с ней было тяжело.
Какой силой хватать, с каким нажимом бинтовать — над этим он раздумывал в каждый миг снова и снова.
Благодаря Чжу Ын, что часто носила неудобную обувь, Ин Хва был, в общем, привычен иметь дело с женскими ногами.
Сломанные мизинец или большой ноготь Чжу Ын Ин Хва нередко лечил. И стёртые до красноты задниками туфель пятки лечил часто.
И массаж ног часто делал.
Освоенным благодаря Чжу Ын умением он порой разминал и ноги тети.
Нога Юн отличалась от обеих.
Кожа ступни — без единой мозоли, нежная, а крошечные ногти — прозрачно-бледно-розовые.
Не похоже на ногу человека, что двадцать с лишним лет ходил на своих двоих.
Нога человека, которого кто-то всё время носил на руках или за спиной — и который ни разу толком сам не ходил.
Нога человека, что от роду ни разу не надевал обуви.
Мало того — даже от ноги несло этим проклятым молочным запахом, и тут уж всё ясно…
Невольно протяжно вздохнув, Ин Хва какое-то время сосредоточенно смотрел на перевязанную ногу Юн, а потом осторожно опустил её и закрыл аптечку.
— Дома обезболивающее есть?
Когда он, поднимаясь, спросил, Юн тихо ответила: «Да».
Кивнув, Ин Хва достал из холодильника воду и протянул вместе с двумя таблетками обезболивающего.
— Если лекарство не поможет или поднимется жар — сразу скажи. Поедем в больницу. Пусть даже среди ночи — неважно.
Юн, помедлив, тихо отозвалась: «Я и сама могу съездить».
И при этом покорно приняла и проглотила то, что протянул Ин Хва.
— Когда моешься, следи, чтобы вода не попадала.
— …
— Пока не заживёт, каждое утро и вечер буду осматривать рану и менять повязку, так что имей в виду.
— …
Юн молча закрыла бутылку с водой, поставила на стол и, будто собираясь слезть, упёрлась обеими руками в столешницу.
Это выглядело отчего-то так ненадёжно, что Ин Хва, делать нечего, снял её — взяв на руки так же, как когда сажал на стол.
А потом коротко сказал:
— Сиди на стуле. Высушу волосы.
В спину Ин Хва, шедшего в ванную за феном, донёсся тихий голос Юн:
— Я и дома могу высушить.
Юн порой в непонятных местах странно упрямилась, и Ин Хва ничего не оставалось, кроме как пропускать это мимо.
