Потом какое-то время было тихо, а предложение поужинать пришло лишь в тот же день, после полудня.
Другой бы возмутился такой бесцеремонности, но Ин Хва — нет.
Он сверился с вечерним расписанием и, рассудив, что особых причин отказываться нет, спокойно согласился.
Вернувшись из университета, Ин Хва, улучив момент, когда Юн не было рядом, отослал такси, как всегда дежурившее возле дома.
Упиравшемуся водителю — мол, нельзя, не могу уехать — он предложил втрое больше дневной платы, что тот получал от Юн.
Сказал, что отдаст наличными сразу за десять дней вперёд.
Поколебавшись, водитель в конце концов кивнул.
Отослав так такси, он выкурил сигарету у мусорки с пепельницей в проёме между домами.
«Сегодня я так и буду дома».
Так он сказал Юн.
В последнее время Ин Хва говорил это часто.
Поначалу недоверчивая Юн, убедившись, что он и впрямь сидит дома, похоже, более-менее успокоилась.
До сих пор эти слова не были ложью, но сегодня им предстояло стать ложью.
Как в прошлый раз в хвечипе — отпроситься у деда и усадить Юн рядом — было невозможно.
А думать весь ужин о Юн, что будет упорно ждать снаружи, тоже не хотелось.
К тому же если эти двое, не дай бог, столкнутся…
Что предпримет Юн, воспринимающая деда как бессовестного, алчного старика, — нельзя было предугадать.
Юн изо всех сил старалась воздерживаться от поступков, что навредят или досадят Ин Хва, но в том, что касалось деда и донорства почки, её понятия о «вреде» и «досаде», похоже, были не совсем здравыми…
Так что это было наилучшим.
Раз говорить всё равно бесполезно — лишить её средства слежки, чтобы не смогла погнаться.
Стряхнув пепел и легко сморщив брови, Ин Хва вскоре затушил сигарету и развернулся.
До ужина с дедом оставалось около часа.
Только собравшийся выйти из дома Ин Хва, ощутив вибрацию телефона, остановился у двери.
На экране высветилось сообщение секретаря Чана.
Мол, приехал забрать его, ждёт у дома — как будет готов, пусть спускается.
Минут тридцать назад секретарь Чан как раз сообщил место встречи и заодно задал ненужный вопрос — дома ли он сейчас.
Тогда Ин Хва, не задумываясь, ответил, а теперь, поняв, что это было ради вот этого, сквозь сжатые зубы выпустил тихий смешок.
В последнее время трещины в невозмутимости Ин Хва появлялись всё чаще.
Пусть это были незаметные, мельчайшие изменения, которые и обладателю острого глаза разглядеть нелегко, но сам он эти перемены сознавал отчётливо.
И причину их сознавал точно.
Зная, что так будет, и приняв это, он всё же впустил Юн в свою жизнь.
Так что теперь винить Юн он не собирался.
Накрепко застыв лицом, Ин Хва одной рукой тихо отбросил со лба прямые, рассыпавшиеся волосы.
Так ненадолго закрыл глаза и снова открыл.
Стена, что Юн раз за разом простукивала до трещины, и в её отсутствие, вся в тонких трещинках, мелко подрагивала и замирала, снова и снова.
Это ощущение было по-прежнему неприятно, и потому он решил запереться ещё крепче.
Решил — держать под надзором, не расслабляться, не размягчаться, не колебаться, не дать пробить.
И решил — не думать долго.
Коротко собравшись, он сунул телефон в задний карман и вышел из дома.
Причина, по которой он невольно усмехнулся, была проста.
Сообщи ему только время и место — он бы и сам, ясное дело, явился не опаздывая.
А дед всё же заехал за ним к самому дому — вот эта его психология и насмешила.
В отношении деда к Ин Хва низко и тяжело залегали недоверие и нетерпеливое беспокойство, которых не скрыть.
Дед держался так, будто Ин Хва в любой момент может сбежать.
Будто внезапно передумает и предаст его…
Похоже, он был человеком, что не верит никому и ничему.
Отчасти и оттого, что на предложение составить договор и поставить печать Ин Хва не согласился.
Что решимость Ин Хва пожертвовать почку была бесконечно лёгкой — тоже правда, так что тревогу деда он не то чтобы вовсе не понимал.
Ин Хва мог отступиться в любой момент, если понадобится.
А не отступался лишь потому, что не приходил к выводу, что это нужно.
Старательность, которую выказывал Ин Хва, была всего лишь манерой — души в ней не было.
Может, это исподволь и передавалось…
Шаги спускавшегося по лестнице Ин Хва были тише обычного.
Что он, сознательно или нет, остерегался — вдруг Юн услышит, — Ин Хва не мог отрицать.
Возникало даже наваждение, будто шпионское кино, что снимала Юн, теперь снимает он сам.
Юн в последнее время, точно собачка с расшатанными нервами, чутко реагировала на малейший звук за дверью.
Учитывая это, Ин Хва даже составил план — ехать не на машине, а на метро.
Хоть из-за деда он и сорвался…
Невольно скривившись, Ин Хва вышел из общего подъезда.
У обочины перед домом стоял большой седан деда.
Место такое, что, выгляни Юн на балкон, услышав звук машины, она тут же бы его увидела.
Такси, что держала наготове Юн, он уже отослал, так что опасаться, что она погонится, было нечего.
Ин Хва, приняв поклон секретаря Чана, прошёл к заднему сиденью и сел в машину.
Дед, даже не повернув к Ин Хва головы, вместо приветствия коротко кашлянул.
Вскоре машина тронулась.
Большой седан медленно поехал по улице, по обе стороны которой тянулись дома.
За окном там и сям виднелись возвращавшиеся с работы служащие.
Сняв пиджаки и перекинув через руку, они выглядели разморёнными жарой и усталыми.
Июнь перевалил на вторую неделю, и лето стало заметно ближе.
Час, когда клонящееся к западу солнце окрашивает улицы бледно-оранжевым.
Так, скучливо влекомый машиной… Ин Хва не понимал, почему вдруг обернулся.
То ли уловил что-то странное в водителе, поглядывавшем в зеркало заднего вида…
То ли почувствовал растерянность на лице встречного прохожего…
Просто вдруг, будто что-то неведомое потянуло его за затылок, он обернулся — и обнаружил Юн.
За набиравшим скорость седаном, с донельзя искажённым лицом, гналась Юн.
Девчонка, что и в разгар лета не надевает одежды, открывающей кожу… была в короткой рубашке, с голыми руками и ногами.
То ли только что вымылась — мокрые волосы даже не высушены, — и, отчаянно работая белыми тонкими руками и ногами, бежала.
Бежала.
С лицом, готовым вот-вот разреветься.
— Кто это… знакомый ваш?
Секретарь Чан, обернувшись, спросил, но Ин Хва не ответил.
Вместо этого велел остановить машину.
Пока лицо секретаря Чана сменялось недоумением, а водитель, косясь, медлил, Ин Хва ещё раз сказал низким, осевшим голосом:
— Я сказал — стой.
Секретарь Чан, на миг бросив взгляд в сторону деда, спокойно распорядился водителю: «Остановите машину».
Лишь у самого конца улицы седан сбавил ход.
Ин Хва открыл дверь и вышел ещё до того, как машина полностью остановилась.
Не поспевавшая за скоростью машины и сильно отставшая Юн всё с тем же лицом бежала к нему.
Всё с тем же поразительным лицом… С отчаянным видом, ничуть не успокоившимся даже при виде остановившейся машины…
На ноге у этой Юн был всего один тапок.
То ли слетел на бегу, то ли так было с самого начала…
Лицо наблюдавшего Ин Хва холодно застыло.
Что отослать такси было ошибкой, он не думал узнать вот таким образом.
Что расплата за этот поступок настигнет его вот так…
Кое-как добравшаяся до Ин Хва Юн, не успев толком отдышаться, обеими руками вцепилась ему в руку.
— Сонбэ… — едва выговорив одно слово, она снова надолго лишь вздрагивала плечами.
Ин Хва молча ждал.
Отчасти и оттого, что не мог решить — увещевать её или отчитать.
Кое-как отдышавшись, Юн подняла опущенную голову и посмотрела на Ин Хва снизу вверх.
Хоть и не плакала, веки покраснели, и обе щеки, точно спелый персик, разрумянились.
— Сонбэ… куда вы едете?
Покосившись на чёрный седан, Юн, тяжело дыша, спросила.
Ин Хва, силясь унять смятение внутри, с коротким вздохом открыл рот:
— Я еду поесть, так что ты просто…
«Иди домой».
Продолжение он не выговорил, проглотил.
Нога Юн в одном тапке. Босая, ничем не обутая нога Юн — вот что перекрыло слова.
«Не отправлять же её в таком виде домой…»
«Но и посадить Юн в машину деда и ехать вместе тоже было нельзя».
Будто обрывая тянущиеся мысли, Юн снова сказала:
— Только скажите куда… я доберусь сама.
На молча, неотрывно глядящего сверху Ин Хва Юн с тревожным лицом наседала:
— Вы же сами сказали — просто едете поесть. Я не буду мешать, подожду снаружи.
