— …
Слово «дорожу» в устах Юн прозвучало для Ин Хва заново непривычно и неловко.
Не меньше, чем признание «нравитесь».
Несвойственная ему мысль — «да кто ты такая, чтобы нести наглость, будто дорожишь мной» — на миг задержалась в голове и рассеялась, как туман.
Будто заслоняя застывшие глаза, правая рука Ин Хва медленно скользнула по лбу.
В серых зрачках Юн, наблюдавшей за ним, сложно мешались тревога и упрёк.
Ин Хва расслабленно откинулся на спинку стула.
А потом, вернувшись к бесстрастному виду, ровно обронил:
— Ну так что ещё… Если осталось что сказать — договаривай.
Если из-за невысказанного она и поесть толком не может, то, как бы ни было неловко и неприятно, он готов был выслушать.
Не имея готовности терпеть хотя бы столько, он бы не бросался словами, что берёт ответственность…
Знала Юн об этом его настрое или нет, но опустила обе руки под стол и какое-то время колебалась.
Однако вскоре, не поднимая глаз, запинаясь, заговорила:
— Я от Чжу Ын-сонбэ слышала. Что вы так сказали. Что я как собака… Что собака и живёт мало, и глупая, вот и может сдуру помереть… Эти слова ведь значат, что вы боитесь, как бы я вот так, по-собачьи, не умерла. Вам не по себе, если я умру у вас на глазах, оттого и не хотите.
Прервавшись на середине, Юн снова посмотрела на Ин Хва снизу вверх.
Влажно мерцающие серые зрачки внимательно изучили лицо Ин Хва, а потом тихо встретились с ним взглядом.
Юн обычно не выдерживала взгляд Ин Хва долго.
Стоило ему пристально посмотреть, как она терялась и в конце концов почти всегда отводила глаза.
А в последнее время бывало, что она вот так первой ловила его взгляд.
Это было лучше, чем когда она раздражающе подглядывала из-за спины.
С мыслью, что так куда спокойнее, Ин Хва тихо приподнял кончик подбородка, будто поторапливая Юн с продолжением.
Юн, не отрывая взгляда от Ин Хва, разомкнула губы и продолжила:
— Собака или кто — мне всё равно. Чем бы вы меня ни считали — я решила не придавать этому значения… Но, знаете, и я в последнее время думаю такое. Что вот так и впрямь, может, умру. Потому что думаю — да и пусть умру, всё равно.
По лицу Ин Хва, всё время невозмутимому, прошла тонкая трещина.
Брови сдвинулись, и расслабленная поза выпрямилась.
Даже когда из уст Юн вылетело слово «собака», Ин Хва слушал без всякого волнения.
Слова, что он сказал, чтобы унять раздражение Чжу Ын, но всё же это была и его правда, так что, дойди они до самой Юн, проблемы не было.
К тому же то, что Юн добавила…
Толкование Юн — «эти слова значат, что вы боитесь, как бы я по-собачьи не умерла; вам не по себе, если я умру у вас на глазах, оттого и не хотите» — было не таким уж неверным…
Но отчего отсюда вдруг такой нелепый скачок к «да и пусть умру, всё равно» — было непонятно.
Будто разрешая это недоумение Ин Хва, Юн тихо продолжила:
— Если вам это не по душе. Так дорожите собой — и всё. Тогда и я успокоюсь и снова стану дорожить собой.
Глаза Ин Хва, застывшие холодно, точно подёрнутые ледком, чуть расширились.
А потом сквозь сомкнутые губы просочился тихий звук выпускаемого воздуха — «пфф».
Что она там несёт, думал он, — а вот, значит, к чему.
Похожая на облегчение опустошённость легко скользнула по его груди.
— Шантаж у тебя уже в привычку вошёл, — пробормотал, поставив локоть на стол и подперев подбородок, Ин Хва, точно журя.
На Юн, что неизвестно почему смотрела на него снизу вверх округлившимися глазами, Ин Хва кивнул подбородком на миску с жареным рисом.
— Понял, так что для начала ешь.
Юн, будто отзываясь на его кивок, опустила взгляд к рису и, немного оторопело, спросила:
— Вы ведь сейчас не засмеялись?
На короткую чёлку и круглый лоб Юн неотрывно смотревший Ин Хва чуть сморщил брови.
— Нет.
Юн, не поднимая взгляда, положила обе руки на стол и обхватила большую миску с рисом.
— То, что ради вас я готова умереть, — это не шутка, а всерьёз. Так что…
— Понял. Сначала ешь.
Когда оборвавший Юн Ин Хва снова поторопил, Юн сомкнула губы и какое-то время сидела тихо.
Потом вроде бы взяла правой рукой ложку — и снова подняла взгляд, спросив:
— А «понял» — это в итоге про то?
— Про что.
— Донорство почки…
Сквозь губы по-прежнему подпиравшего подбородок Ин Хва вырвался короткий вздох.
Похоже, Юн собиралась прекратить один и тот же вопрос, только услышав определённый ответ.
— Да, как ты и сказала, это — отзываю.
Едва эти слова слетели с губ Ин Хва, как взгляд Юн метнулся к жареному рису.
А потом она несколько раз кивнула — вверх-вниз.
На до сих пор бескровно-бледных щеках только теперь, кажется, проступил румянец.
Перехватив ложку в правой руке, Юн на тон выше принялась осыпать его несвойственными ей похвалами:
— Рис правда очень вкусный. Честно. За всю жизнь — самый-самый вкусный жареный рис, что я ела.
Вкусно — так ешь, а она не ела, только тараторила — это Ин Хва насторожило.
Так и есть…
Едва восторженная вереница похвал смолкла, Юн скисла лицом.
— Только вот… — будто нарочно резко сбавив тон, она тут же уныло продолжила: — То ли оттого, что выбилась из сил, ужин, что недавно съела, не переваривается.
И при этом Юн, будто кто-то собирается отнять, одной рукой крепко держала ложку, другой — миску.
До этого спокойно подпиравший подбородок Ин Хва выпрямился.
Ужином, что она недавно съела, по её же словам, был всего лишь треугольный кимпап…
Что, съев такую малость, она не может переварить, Ин Хва было непонятно.
Бесстрастно постукивавшие по столу пальцы Ин Хва замерли.
— Сколько треугольных кимпапов съела? — чуть приподняв одну бровь, ровно спросил он, и Юн, на миг склонив голову набок, ответила: «Один».
Тоном, будто само собой — один, а не два или три же.
Треугольный кимпап из мини-маркета, да ещё всего один…
С тех пор как съела, давно прошло три часа с лишним, а «выбилась из сил» значит, что энергии потратила немало; так есть ли причина не перевариться?..
Цеплявшиеся одна за другую мысли Ин Хва упёрлись в одно предположение и резко встали.
— Может, у тебя несварение?
На брошенный вскользь вопрос Юн, мельком взглянув на лицо Ин Хва, кивнула.
— Немного… похоже на то.
— Тогда не через силу есть, а сказать надо было.
Желудок, что встаёт от одного треугольного кимпапа… Ин Хва впору было усомниться в здоровье Юн, но, отложив это пока в сторону, он протянул руку, чтобы первым делом убрать миску.
Если и правда несварение, то ковыряться, через силу заталкивая в себя пару ложек, было, наверное, изрядной мукой.
Может, ей и от одного запаха было тяжело.
Сам Ин Хва такой муки после младенчества не испытывал, но, не раз видя, как мается с несварением тетя или Чжу Ын, кое-что усвоил умом.
Но Юн, уклонившись от протянутой руки Ин Хва, торопливо отодвинула миску.
— Заверните мне.
— …
На бесстрастном лице Ин Хва проступило недоумение.
Юн, обеими руками держа миску и развернувшись боком в его сторону, точно оправдываясь, добавила: «Заберу домой, завтра поем».
Похоже, по-своему она думала об усердии того, кто готовил.
— Незачем.
Коротко вздохнув, Ин Хва, не убирая протянутой руки, поднялся с места.
А потом, изменив направление руки, без труда взялся за миску, что держала Юн.
Когда он с силой потянул к себе, Юн скисла, готовая заплакать.
— Заверните мне. Иначе так и унесу.
По мере того как Ин Хва тянул, обе руки Юн, что тянулись вместе с миской, дрожали так, что было жалко смотреть.
Видно, напрягалась, чтобы не отдать, но сила была такой ничтожной, что Ин Хва её почти не ощущал.
— Ну что за упрямство опять.
Больная же…
Проглотив продолжение, Ин Хва сосредоточенно глядел на покрасневшее от натуги лицо Юн.
Бежала за машиной деда, провоцировала и шантажировала деда — выбилась из сил, говорит, и оттого ей плохо.
А такое дитя тратит силы, которых и нет, на ерунду — у него от этого язык отнимался.
Когда рука Ин Хва тихо ослабла, дрожащие руки Юн рывком утащили миску и прижали к груди.
— Вкусно же.
В упрямом бормотании сквозила даже обида.
— Да обычный же.
Жареный рис без единого особого ингредиента, без переработанного мяса, без мяса вообще, без рыбы и морепродуктов — самый что ни на есть невзрачный, обычный.
— Не обычный. Самый вкусный на свете.
