Передали, чтобы в течение недели я наведалась в родной дом, но я попросила сказать, что из-за сессии сейчас приехать не смогу.
Секретарь Вон лишь раз переспросила, точно ли это ничего, а потом, ответив «поняла», положила трубку.
Бабушка не терпела, когда её словам перечат.
Не терпела ни нарушения её указаний, ни слабости, ни никчёмности, ни лжи — ничего такого.
Я без позволения вызвала и использовала человека, что состоит у бабушки в услужении, да ещё и отказалась явиться по зову, — так что соответствующая кара или штраф наверняка меня уже поджидали.
Всё равно.
Это страдание не бессмысленное, а как итог того, что я старалась ради Ги Ин Хва, — значит, его можно стерпеть с лёгкостью.
Прямо перед сном пришёл ответ moralnoral на моё последнее письмо.
Содержание было простым, но не коротким.
«Про то, что во рту живёт дьявол, у меня есть кое-какие догадки.
Только вот в моём рту такой дьявол не живёт, так что и сказать мне нечего.
Остаётся лишь выразить сочувствие…
Способность резонатора — это ведь, в конце концов, проклятие дьявола, не так ли? Стать дьяволом, умереть или жить как мёртвый…
Выбрать одно из трёх — таков рок резонатора; вы, fromhell1818, хотите сказать, что выбираете смерть?
Или, может, у вас случилось что-то огорчительное, а может, вы написали письмо, пропустив рюмочку?.. ^^
Если говорить начистоту, умереть ради любимого человека — для резонатора тоже неплохой выбор.
Что с того, что это шаг назад как для живого существа? Это ведь во сто крат правильнее, чем стать дьяволом, разве нет?
Я буду поддерживать ваш выбор, fromhell1818. ^^
Премного дорогой»
* * *
Хотя был уже поздний день, солнце ещё стояло высоко.
Наскоро вымывшись, Ин Хва встал босыми ногами на пол балкона. Нагретая солнцем, начисто вымытая плитка прогрела ступни до приятной температуры.
С детства ему твердили, что у мальчика холодные руки и ноги, но сам он этого почти не сознавал.
С какого-то момента в детстве он жил, почти не чувствуя ни «холода», ни «жара».
Как и все прочие ощущения, которые он толком не воспринимал…
Ин Хва немного постоял, сознательно прикидывая температуру и влажность балкона, а потом так и шагнул к окну.
Из окна пятого этажа открывался как на ладони вид двора в выходной полдень.
Ухоженный, но старый, обшарпанный, но дышащий скромным теплом, до боли знакомый вид сохранился точь-в-точь как в давних воспоминаниях.
Между плотно припаркованными машинами, смеясь, носились двое детей. Рядом несколько сгорбленных старух прошли, толкая или таща за собой тележки.
Район, где стариков больше, чем детей. Дом, выстроенный на пригорке такого района.
Что прежде, что теперь — неизменный пейзаж, будто время в нём остановилось…
И где-то в этом пейзаже, точно спрятанная картинка, тихо притаилась маленькая, худенькая Юн.
В точно таком же виде, что прежде, что теперь…
Если уж искать отличие — раньше он не знал о существовании этой спрятанной картинки, а теперь знает.
Опершись одной рукой о раму, Ин Хва легко вздохнул и другой рукой пошарил в кармане, доставая сигарету, которую и не собирался курить.
Держать между пальцами сигарету, которую даже не закуривает, — привычка, появившаяся в последнее время.
Привычка, возникшая неизвестно отчего…
Влетевший с улицы ветер начала лета растрепал аккуратно уложенные волосы Ин Хва и потянул в сторону гостиной.
Десятка полтора полотенец и кухонных тряпок, ровно развешанных на сушилке, тоже, покачиваясь, заплясали по движению ветра, едва коснулись предплечья высокого Ин Хва и отдалились.
Давно не навещаемый дом тети, балкон тети.
От белья, что тетя хорошо выстирала, прокипятила и развесила, должно было пахнуть свежо, мягко и чисто.
Ин Хва не мог его уловить, но запах этот наверняка был…
«Сонбэ, правда не пахнет?»
Вспомнился вопрос, что он услышал вчера в обед, когда вызвал Юн и кормил её.
Это был третий раз, когда она допытывалась насчёт запаха.
Ответ Ин Хва был неизменен.
Не пахнет, не чувствую, обоняние не вернулось, по-прежнему…
И всё же Юн, похоже, не очень-то верила.
С выражением, ни на миг не сомневающимся, что это ложь — хоть это и не было ложью, — она пристально вглядывалась в его лицо.
Ин Хва упорно отмалчивался.
Сказать ей всё как есть — «Только ты исключение» — было нельзя, и потому это было естественно.
Он и сам не мог объяснить себе этого необъяснимого феномена и оттого был в затруднении.
Способа растолковать это Юн так, чтобы она поняла, у Ин Хва не было.
И раз уж он так затрудняется — зачем же сам дважды обмолвился перед Юн, что «пахнет»…
Нелепо, но на этот счёт у него были догадки.
Проще говоря — он был не в себе.
Как и было сказано выше… ошибка эта стала возможна именно потому, что он был до нелепости не в себе.
Он думал, что мало-помалу привыкает улавливать запах Юн.
Это был итог стараний привыкнуть — раз уж это реальность, которую, пусть и не понимая, остаётся только принять.
Как он решил принять само существование Юн, так и к её запаху он применил тот же ход мысли.
Раз всё равно это лишь раздражает, то хотя бы на условленный срок — проверять вблизи, активно нести ответственность и по возможности принимать…
Так понемногу ставший привычным запах, единственный запах, что он мог уловить… в итоге оказался приятным.
Приятным — настолько приятным, что раздражитель был чрезмерным, настолько, что иными словами и не описать.
Обонятельное осознание «приятно» возбуждало и чувство «приятно», и от этого мутило, как при морской болезни.
Сначала это до отвращения сильно будило «неприятно», а теперь до отвращения сильно будит «приятно».
Каждый раз, когда умерщвлённое, убитое чувство отчётливо осознавалось, Ин Хва ощущал ясную тревогу и отторжение.
Но и эта тревога с отторжением были чувством, так что Ин Хва решил больше об этом не думать.
Глубоко размышлять всё равно было не по нему.
Явление принимаешь как явление — и всё.
Итогом такого принятия и стало это.
То, что он оказывался не в себе.
Мало того — Юн…
Ин Хва, тянувший мысли по течению, сложил пополам и переломил зажатую между пальцами незажжённую длинную сигарету.
Сжав сломанную сигарету в кулаке, он коротко выдохнул.
Выдыхаемый изо рта воздух был горячим.
А может, это и почудилось.
Тут же с улицы потянуло тёплым ветром, так что недавно ощущённый жар он списал на то, что обознался со зноем начала лета, и отвернулся.
Как раз в этот момент с кухни донёсся голос тети, звавшей Ин Хва.
— Ну что ты… я ведь говорю, сделаю что-нибудь повкуснее, а ты и дома просишь мангук.
Неся к столу миску с пхеньянским мангуком, тетя без всякого неудовольствия поворчала.
Ин Хва не то чтобы не понимал желания тети накормить вернувшегося наконец домой племянника чем-нибудь получше, но мангука ему было вполне достаточно.
Что ни ешь, вкуса он всё равно не различал, и считал, что еде довольно давать одни лишь питательность и калории…
К тому же тетя в глубине души радовалась, что Ин Хва любит пхеньянский мангук.
Зная это, Ин Хва каждый раз, приходя к тете, просил пхеньянский мангук, а тетя, зная, что он попросит, в дни его прихода заранее готовила манду и ждала.
С самого открытия пельменной пхеньянский мангук был непопулярным блюдом меню.
Вечно нераспроданные манду и начинка для них сиротливо занимали угол большого ресторанного холодильника.
После того как Ин Хва несколько раз видел, как тетя с сожалением на лице выбрасывает оставшиеся манду и начинку в ведро для пищевых отходов, он начал есть пхеньянский мангук.
Ел, даже привирая с непроницаемым лицом, что вкусно, что любит.
Тетя без сомнений верила этим словам. Не верить не было причин.
На столе, помимо пхеньянского мангука, аппетитно красовались только что заквашенные фаршированные огурцы-кимчи, жареная сушёная кальмаровая стружка, говядина, тушённая в соевом соусе, оладьи из кабачка и разные овощные закуски.
Тетя поставила свою порцию мангука на место напротив, проворно наложила две миски только что сваренного риса, расставила по местам и села.
Воскресенье, выходной день пельменной.
Получив сообщение, что барахлит верхний кухонный шкафчик, он ненадолго заглянул к тете. Только собрался по-быстрому поправить скрипучую, не желавшую держаться дверцу и уйти, как она его перехватила.
Просьбе тете остаться поужинать Ин Хва не смог отказать.
— И среди завсегдатаев нашей лавки есть студентка, что просит только пхеньянский мангук…
Зачерпнув несколько ложек риса, тетя вдруг остановилась и, тихо глядя на мангук, сказала.
Ин Хва, в ровном темпе поедая рис, суп и закуски, слушал это.
