Почему отношение Ги Ин Хва ко мне переменилось, я и без её подсказки уже знала.

Ведь Ги Ин Хва сказал мне об этом сам.

Но слова «я знаю» застряли в горле и наружу не шли.

Накатывала тревога — будто есть и другая причина, мне неведомая.

Косо глядя на меня снизу вверх, Но Чжу Ын с усмешкой на губах продолжила:

— Ты для него как собака. Не человек — собака. А раз собака, то и век короткий, и глупая, вот и можешь сдуру помереть. Ему противно, чтобы ты подохла у него на глазах. Но странно, не находишь? Люди-то обычно так легко не мрут. Как бы ты ни грозила Ги своей жизнью…

Оборвав фразу и коротко фыркнув, она с торжествующим видом посмотрела на меня, стиснувшую губы. А потом продолжила:

— Не оттого ли, что слишком умный… Иногда смотришь — и кажется, что у него образ мыслей в каком-то ином измерении. Говорю же, он считает тебя не человеком, а самой настоящей собакой.

Но Чжу Ын снова надавила на это, будто невесть какой козырь, и расплылась в густой улыбке.

Но только что услышанное никак на меня не подействовало.

Её слова не нанесли мне ни малейшего урона, ни малейшего ущерба.

Ну считает меня Ги Ин Хва за собаку — и что с того…

И что в этом такого…

Так ли это плохо? Разве так нельзя? Разве это повод мне обижаться?

Вот если бы перемена в Ги Ин Хва пошла в сторону ещё большего равнодушия и скупости — тогда, может, и плохо.

Но ведь нет.

Напротив, из-за этого он стал ко мне мягче. Стал добрее и снисходительнее.

Это хорошо.

Собака для кого-то — семья, друг, существо, которому положено дарить безусловную любовь.

Если я могу стать для Ги Ин Хва таким существом, то пусть собака… Пусть кошка, пусть ящерица, да хоть на худой конец букашка — я была бы рада.

К тому же я знала, что в основе его перемены лежит жалость.

К человеку ли она, к животному ли — какой прок различать такую мелочь…

Я прямо посмотрела на Но Чжу Ын и спросила:

— И что с того?

Она пожала плечами и парировала:

— Что значит — что с того.

— Что с того, и что дальше. Собака там или нет — мне всё равно. Я спрашиваю вас о другом: почему вы не отговариваете Ин Хва-сонбэ, правда ли вы хотите, чтобы он отдал почку, — вот о чём. Так что не заговаривайте мне зубы, — любезно указала я.

Но Чжу Ын сомкнула губы и молча смотрела на меня.

Пока мы так сидели друг против друга в молчании, торжествующая улыбка медленно, как отлив, схлынула с её лица.

Она в упор смотрела на меня глазами, какими глядят на этакого мутанта — «человека-собаку», — а потом перевела взгляд на телефон.

Несколько раз резко ткнув в экран, она без всякой интонации спросила:

— Думаешь, ты этого ублюдка побеждаешь.

На сей раз я не ответила.

Но про себя думала: «А разве не побеждаю».

Пусть Ги Ин Хва и поддаётся, но в итоге это ведь и есть победа, разве нет.

Будто прочитав мои мысли, Но Чжу Ын, не глядя на меня, холодно добавила:

— Нет. Я его одолеть не могу. Ни разу не одолела.

Цедимый сквозь зубы голос был так холоден и твёрд, что, кажется, его не поцарапать и стальным гвоздём.

Я не стала возражать, и после этого она плотно сомкнула губы, будто давая понять, что больше разговаривать не намерена.

Я какое-то время смотрела на наглухо закрывшееся лицо Но Чжу Ын, а потом повернулась к балкону.

Седан всё ещё стоял на том же месте.

Огромный кузов, бликами отражавший утреннее солнце, казался коварным демоном, что морочит людей и склоняет их к дурным сделкам.

Сколько же я смотрела на этого алчного демона…

Седан, что неуместной громадиной торчал там, точно бельмо, вдруг подал звук мотора. А вскоре исчез от дома.

Ясно было, что уехать велел Ги Ин Хва.

Зачем приезжал — не знаю, но в следующий раз наверняка явится опять…

Твёрдо настроившись, что в следующий раз так просто его не оставлю, я обернулась — и тут Но Чжу Ын поднялась с места и ушла в спальню. А немного погодя вышла, переодевшись.

Не удостоив меня и взглядом, без «спасибо» и даже без «я пошла», Но Чжу Ын открыла входную дверь и удалилась.

Стоя на балконе, я смотрела сверху, как она встречается на парковке с Ги Ин Хва, как садится в его машину и выезжает с парковки.

* * *

[Давайте поговорим сегодня, перед тем как вы пойдёте на подработку.]

Через тридцать минут после того, как я отправила Ги Ин Хва сообщение, пришёл ответ.

[Выходи к парковке в пять. Поужинаем.]

Воскресным вечером мы сидели с ним напротив друг друга в углу ресторанчика сундубу-чигэ [1].

[1] острое корейское рагу-похлёбка с мягким, шелковистым тофу.

Без особого аппетита ковыряя красную похлёбку с белым рисом, я наконец собралась с духом и сказала:

— Я всё слышала.

Вместо того чтобы спросить, что именно я слышала, Ги Ин Хва коротко ответил:

— Я тоже в общих чертах в курсе.

Что бы это ни было, он, видимо, имел в виду, что ему передали о случившемся между мной и Но Чжу Ын.

Не знаю, что и до каких пределов наболтала Но Чжу Ын, но туда наверняка входил и наш с ней разговор о его деде.

Подумалось — даже к лучшему, и потому, отбросив все подводки, я сразу перешла к сути.

— Тогда разговор будет коротким. Не делайте этого.

Ги Ин Хва мельком взглянул на меня, дочиста доел остатки риса с похлёбкой и отложил ложку.

А потом с безразличным видом мягко, точно увещевая, произнёс:

— Тебя это не касается.

«Тебя это не касается».

Подобных слов я уже наслушалась слишком много.

Так много, что они уже в ушах навязли.

Глядя на почти не тронутую — я лишь ковырялась — пиалу с рисом, я отложила ложку и сделала глоток воды.

— Это вы так думаете. А я думаю иначе. Меня это касается. И я хочу, чтобы вы этого не делали.

Я хотела сказать это твёрдо, глядя ему прямо в глаза, но вышло не так легко, как представлялось.

Я ведь дома перед зеркалом репетировала эти слова раз десять, не меньше…

Но все старания оказались напрасны: стоило ему очутиться напротив, как от волнения голос задрожал и решимость то и дело сникала.

— Я обещал отвечать за тебя оговорённый срок, но не давал разрешения всё это время в меня вмешиваться.

Похоже, именно таких слов от него я и боялась.

Ведь в последнее время он был ко мне бесконечно снисходителен…

Боялась потерять эту снисходительность и теплоту и снова столкнуться с прежним, холодным им…

Но слова уже были сказаны, и того его ответа, которого я так страшилась, я уже дождалась.

А раз так — таиться больше незачем.

Дрожащей рукой я сжала и отпустила стакан с водой и снова открыла рот:

— Деду совсем плохо? Раз он дед… вы поэтому переживаете, и на душе тяжело? Или болен кто-то другой из родных? Этот человек, говорят, дважды вас бросил. Ради него или ради его родни класть вас под нож и вырезать у вас органы — этого ни в коем случае нельзя. Не делайте этого.

Я старалась говорить как можно спокойнее, но на словах «нож» и «органы» с трудом подавляемая дрожь всё же усилилась, и голос даже сорвался.

Ги Ин Хва, молча наблюдавший за мной непроницаемыми глазами, тихо вздохнул.

— Это не то чтобы ради него, да и от того, что вырежут одну почку, особой беды телу не будет. И повторяю: тебя это не касается, так что не лезь.

Гладкий низкий голос мягко тёк, но к концу оборвался холодом.

Колкость и неприязнь, проступившие в «не лезь», я мысленно тихо повертела в голове, а потом бросила.

Когда мыслей много, смелость пропадает.

Когда пропадает смелость, миришься с тем, что есть.

А смиришься с тем, что есть, — конец ясен как день.

Пусть в итоге я навлеку на себя его неприязнь — но уж этого уступить я не могла.

Я сделаю всё, чтобы помешать, и помешаю во что бы то ни стало.

Я опустила лежавшие на столе руки и сцепила их на коленях.

А потом, не смочив даже пересохших губ, снова заговорила:

— Это я вам повторяю… Я… да нет, я-то совершенно точно тут при чём. А при чём — потому что вы мне нравитесь. Настолько, что, если вы всё же решите стать донором, я готова отдать свою вместо вашей. Нравитесь так, что даже произносить это «настолько» — и то смешно, так что, само собой, я тут при чём. Поэтому не говорите мне, что это не моё дело. Всё равно не послушаю.

К счастью, чем дальше, тем твёрже становился голос.

Этого хватило, чтобы вполне донести до него, насколько серьёзна моя решимость.

Но это лишь мои представления — до него, похоже, не дошло ни капли.

— Сколько ни говори дальше — оба только устанем. Так что не трать зря силы и время, а ешь давай.

Без всякого чувства поторопив меня, он подвинул ко мне несколько закусок.

Он был похож на человека, готового не поддаться, что бы ни сорвалось у меня с губ.

Намеревался в одно ухо впустить, в другое выпустить…

Ясно было: он собирался с досадливым видом отмахнуться от искреннего чувства человека.

С обидой в душе я молча смотрела на его лицо.