Знакомый репертуар.
Истории завсегдатаев, что время от времени слышишь, когда ешь у тети дома или в её заведении…
И среди них — история про одну студентку, которую тетя особенно часто поминала, говоря, что вкусы в еде у неё схожи с Ин Хва.
Тетя положила на белый рис Ин Хва румяную оладью из кабачка и мягким тоном продолжила:
— Я ведь тебе уже несколько раз рассказывала? Та студентка, что мне особенно мила, потому что вкусы у неё как у тебя.
Ин Хва коротко кивнул и, отправив в рот оладью, что тетя опустила ему на рис, прожевал.
— Прямо удивляюсь, до чего она тихая, скромная, молчаливая, застенчивая. И личико вот такусенькое, с кулачок… сама вся хрупкая, а одежду — что школьную форму, что обычную — носит до странного большую, мешком… Я не разбираюсь, может, это нынче мода такая, но будь я её матерью, я бы прямо извелась. Родила такую хорошенькую — так приоденься, приукрась её, что ж не радость? Да ещё и ест как птичка…
Тетя, неспешно черпая рис и суп, тихо тянула свою болтовню.
Она даже не проверяла по лицу невозмутимого Ин Хва, слушает он её или нет.
Им двоим это было привычно.
Тетя говорит, Ин Хва слушает.
Болтовня Ин Хва не тяготила и не раздражала.
Тетя часто заводила одну и ту же тему, но рассказ с каждым разом понемногу разнообразился.
Ин Хва механически орудовал ложкой и сосредоточенно слушал тихий, размеренный говор тетя.
Причина, по которой Ин Хва особенно внимательно прислушивался к нынешней теме, была в том, что он знал, кто та студентка из рассказов.
— И вот такая малоежка, а пхеньянский мангук всё-таки ела. Я ведь при ней и про тебя часто рассказывала… А как в университет поступила, видать, занята очень — в последнее время её совсем не видать…
Студентка, которую «совсем не видать», сейчас, надо думать, слонялась где-то возле жилого дома.
Ин Хва слышал рассказы об этой студентке довольно давно.
Эта студентка существовала в рассказах тети ещё с тех пор, когда заведение тети было не пельменной, а закусочной.
Студентка, что и летом не открывает голой кожи.
Студентка, что всегда одна.
Студентка, что, что ни ест, и половины не съедает, расстраивая тетю.
Студентка, что, помогая тете, когда младший брат господина Хана из прачечной устроил дебош в заведении тети, даже упала в обморок.
Время года, когда случилось то происшествие, было лето.
Студентка, что, по рассказам, и в разгар летнего пекла кутается, плотно укрывая всю кожу, в тот день, наверное, соприкоснулась кожей с младшим братом господина Хана — или с самой тетей.
Та студентка… Юн ведь страдает болезнью, при которой нельзя прикасаться к другим.
«Ведь она однажды собственным ртом сказала — пусть в это и невозможно поверить, — что, прикоснувшись к человеку, читает его воспоминания и чувства».
«И при этом — так неосторожно…»
«Без всякого толку от того, что мучается так всё лето…»
Ложка тянувшего мысли Ин Хва сама собой двигалась всё быстрее.
Сегодня он отдельно её не покормил, так что, может статься, Юн до сих пор, голодная, ждёт его.
Юн в последнее время преследовала Ин Хва до неловкого.
До того, что и обычная жизнь была невозможна.
Юн была так упорна, будто вознамерилась проследить каждый шаг, каждое движение Ин Хва.
Наняв даже такси, она вечно держала его наготове у дома, и всякий раз, как Ин Хва выходил, вела себя точно в шпионском или триллерном кино.
Из-за дела с донорством почки Ин Хва.
Чтобы помешать ему это сделать…
Ин Хва не мог понять такую Юн.
Её отчаянный вид был ему до крайности противен и неприятен.
И всё же причина, по которой он оставлял её действия без вмешательства, была в том, что стряхнуть её он мог в любой момент, стоило только захотеть.
К тому же Юн была человеком, которого Ин Хва сам, по своей воле, допустил к себе.
Человеком, которого он решил — пусть и на короткий срок — оберегать и за которого решил отвечать.
Она должна была быть в безопасности, потому он о ней заботился.
Должна была быть цела, потому он за ней приглядывал.
Но, как он ни был внимателен и осторожен, она была шатка, точно дитя у воды. То и дело случалось что-нибудь, что выворачивало Ин Хва наизнанку.
Юн вела себя так, будто отодвинула собственное благополучие на второй план. Что бы ни творилось у Ин Хва на душе, она была поглощена только своим делом.
Юн была привычна к этому делу.
К тому, чтобы преследовать Ин Хва…
Это была сноровка не первого-второго раза, да и сама Юн говорила, что и прежде сталкерила за Ин Хва.
«Ещё со старшей школы…»
«Потому и тетя знала Юн…»
Пока тянулись мысли, миска Ин Хва уже опустела больше чем наполовину.
Тетя, открыв рисоварку, подложила в миску Ин Хва ещё ложку риса и сменила тему.
Новая тема была про соседа — то есть про отца Но Чжу Ын.
В отличие от того, как она говорила про Юн, тетя говорила теперь с несколько посуровевшим лицом.
Несколько дней назад, мол, сосед явился домой и снова устроил скандал. Дочь свою гоняет, как мышь, — этот дядька с годами совсем не меняется, — и тетя, сморщив брови, покачала головой.
Думала, женился во второй раз — вроде стало получше, ан нет…
В тот день она уж думала, добром не кончится, — так извелась, не передать…
— Соседи говорят: «Хороший человек этот дядька», — да всё это от незнания…
Сказав так, тетя с задумчивым лицом ела.
А немного погодя, вернувшись к обычному мягкому виду, снова заговорила:
— Чжу Ын с тамошней бабушкой за несколько дней до того часто ссорились… Видно, бабушка из-за этого нажаловалась дядьке. А он мать-то свою боготворит, вот, разозлившись, и устроил дочери разнос. Но всё равно же… Я правда не понимаю, зачем человек прибегает к насилию. Можно ведь словом по-хорошему вразумить, а битьём чего добьёшься… Пусть и родное дитя, а если разобраться — всё равно другой человек, и бить чужое тело — разве годится… Не годится…
Пока тянулись слова, Ин Хва, дочиста опустошив миску, тихо отложил ложку.
А потом взял стакан и выпил воды.
Тетя спросила: «Ещё риса?» — и Ин Хва покачал головой в знак отказа.
Коротко вздохнув, тетя спросила: «Ты с Чжу Ын и сейчас ладишь?»
Ин Хва ответил: «Да так, ничего».
А потом поднял левое запястье и привычно посмотрел на время.
Время — начало шестого.
С тех пор как он пришёл к тете, прошло час сорок с лишним минут.
Почему-то накатило беспокойство, но, не подавая виду, он сидел и ждал, пока тетя доест.
Ин Хва, евший быстро, привык ждать, пока закончит тот, кто ест вместе с ним.
За это Юн всегда переживала.
Из-за этого толком и не ела.
Сколько он мягко ни говорил — мол, я подожду, ешь, — без толку.
Ни уговоры есть побольше, ни упрёки не действовали.
Поэтому Ин Хва сменил тактику.
В последнее время за столом с Юн он нарочно ел медленно.
Но и тут был предел, полностью подстроиться не выходило.
И всё же стало куда лучше.
Юн ела лучше прежнего.
По-прежнему во многом неумелая, но из-за этого она уже куда реже заглядывала Ин Хва в глаза.
— Как вспомню про госпожу Су Ён — всегда совестно. Будь к Чжу Ын добр.
Помешивая ложкой суп, тетя тихо наказала.
Ин Хва, выдержав паузу, ответил: «Да, буду».
У тети был перед «госпожой Су Ён» долг.
Даже тетя, что умела легко отпускать дурные чувства, всякий раз, вспоминая «госпожу Су Ён», делалась мрачной.
«Госпожа Су Ён» была матерью Чжу Ын.
Человеком, которого Но Чжу Ын любила всем сердцем, но которого теперь нет в живых.
Тетя то и дело спрашивала Ин Хва.
«Ты с Чжу Ын и сейчас ладишь?»
Зная, что Но Чжу Ын и Ин Хва — не те, кто может ладить, она, не допытываясь глубоко, спрашивала лишь это.
В значении: ладь, по возможности…
В значении: если уж совсем никак — скажи…
На этот вопрос Ин Хва всегда отвечал: «Да так, ничего».
На наказ быть добрым отвечал: «Да».
Тетя знала про Ин Хва, что он то и дело приходит домой побитым из-за Но Чжу Ын.
Расстраивалась, но пойти к соседям и потребовать ответа не могла.
Сказать — не водись больше с соседской девочкой — не могла.
Что бы неприятного ни наговорила ей соседская бабка, тетя всегда отшучивалась.
На пренебрежение соседа отвечала учтивым поклоном.
Не потому, что была виновата перед теми людьми, а потому, что была виновата перед маленькой Чжу Ын…
Перед «госпожой Су Ён», что умерла, оставив это дитя…
Тетя и «госпожа Су Ён», живя по соседству, были едва знакомы — так, здоровались.
Эти отношения изменились, когда тетя взяла на воспитание маленького Ин Хва.
Тетя часто оставляла Ин Хва на соседку, «госпожу Су Ён».
Это было в те времена, когда тетя ещё работала в фирме.
Когда тетя задерживалась с работы, Ин Хва ел у соседей, вместе с их семьёй.
Молчаливого, без выражения на лице, маленького и угрюмого мальчика соседка «госпожа Су Ён» заботливо опекала, как родного сына.
Настолько, что ревновавшая к этому Чжу Ын хваталась за подол «госпожи Су Ён» и свирепо втолковывала Ин Хва: «Это моя мама!»
