— …
— Или… или, может, вы обманываете? Сонбэ, неужели вы сейчас в больницу?
В руке, что трясла удержанную ею руку, ощущалось отчаяние.
Маленькая, тонкая рука снова и снова с силой обвивала руку Ин Хва.
Застывший взгляд Ин Хва опустился на руку Юн, что его держала.
Хорошо знакомая рука.
Рука, которую он держал уже не раз.
Такая маленькая, что и сожмёшь — будто ничего не сжал.
Стисни с силой — и, казалось, раздавишь вместе с костями.
Когда такая рука, не в силах даже скрыть своей мольбы, хваталась за его руку, Ин Хва охватывало странное бессилие.
«Что в этом такого отчаянного и драгоценного…»
Он невольно усмехался про себя, и было противно, и тягостно, а внутри этой усмешки, противности и тягости таился крошечный, как семя на грани прорастания, страх.
Страх, что эта маленькая рука разрушает прочно возведённую им крепостную стену.
Страх, что эта ничтожная рука настолько слаба, что её и сжать-то с силой нельзя.
Рука, которой прежде было не под силу ни открутить крышку пластиковой бутылки, ни вскрыть кольцо на алюминиевой банке, теперь, точно крепкая лиана, цепко, остервенело, будто ни за что не отпустит, держала его руку.
— Можете так смотреть, всё равно не отпущу.
Как-то истолковав взгляд Ин Хва, Юн, и в отчаянии, упрямо пробормотала.
— Ин Хва, ещё нет? Время записи уже подходит…
Незаметно вышедший из машины секретарь Чан спросил из-за спины, но Ин Хва не собирался ни оборачиваться, ни отвечать.
Будто вместо него, взгляд Юн обратился к секретарю Чану.
Поверх глаз, с которых каплями стекали отчаяние и мольба, тут же легла резкая враждебность.
Откровенная враждебность, которую невозможно не заметить.
От грубого взгляда незнакомого человека — да ещё юной девчонки — на лице секретаря Чана проступило недоумение с примесью неприязни.
— Это дело, которое так быстро не уладить?
Шагнувшему ближе и спросившему секретарю Чану Ин Хва сказал, не оборачиваясь:
— Прошу прощения, но сегодняшнюю встречу я отменю.
— …
Если нельзя ни отправить её домой так, ни взять с собой, оставался один-единственный выход.
Растерянные глаза секретаря Чана мельком скользнули по возвышавшейся фигуре Ин Хва со спины, а затем коротко окинули Юн с головы до пят.
Глядя на такого секретаря Чана зло, обе руки Юн ещё крепче вцепились в твёрдую, толстую руку. Будто ни за что не дадут её отнять.
— Минуту.
Сделав знак подождать, секретарь Чан развернулся и направился к заднему сиденью седана.
Вскоре опустилось стекло, и последовал короткий доклад.
Ин Хва поднял свободную, не удержанную Юн руку и тихонько сжал длинные, свисавшие пряди её волос.
Влажные, густые волосы тяжело обвили ладонь.
Когда он чуть приподнял их, под промокшей рубашкой отчётливо проступил силуэт худых плеч и спины.
Лицо Ин Хва, холодно застывшее с того момента, как он заметил Юн, слегка сморщилось.
Это была настолько незаметная перемена, что без пристального взгляда её не уловить, но сам он мгновенно осознал, что выражение треснуло.
— Что за дело такое, что ты вдруг отменяешь встречу.
И в тот же миг из-за спины прилетел неожиданный голос.
Взгляд Ин Хва, всё это время прикованный к одной Юн, только теперь обернулся назад.
Опираясь одной рукой о распахнутую дверь заднего сиденья, дед смотрел в их сторону гневными глазами.
Свет закатного солнца длинно и красно освещал жёлтое, в старческих пятнах лицо деда.
На лице Ин Хва, спокойно глядевшего на деда, недавняя трещина уже совсем разгладилась.
Ин Хва лишь механически извинился — «Прошу прощения», — но на раздражённое понукание деда отвечать не стал.
Голова Ин Хва была занята одной мыслью — увести Юн и убраться отсюда.
Мыслью, что в ближайшем магазинчике надо купить ей новые тапки или что там и обуть.
Мыслью, что надо скорее завести её домой и первым делом высушить мокрые волосы и одежду.
Мыслью, что впредь надо строго ей внушить, чтобы не вытворяла таких безрассудств.
— Пустые «извините» оставь, сперва ответь на вопрос — что случилось.
Но дед, похоже, не собирался отпускать его просто так.
Глубоко запавшие глаза, полные гнева и недоверия, пристально целились в Ин Хва.
Глаза, привычные к власти и приказу.
Глаза, для которых эксплуатация и вымогательство — в порядке вещей.
Ин Хва хорошо знал такие глаза.
Людям с такими глазами он нередко уступал, зная, на что идёт, но сегодня так поступить не мог.
На бесстыжий взгляд деда Ин Хва ответил бесстрастием и молчанием.
Деду незачем было что-либо о нём знать, а сам он не был обязан отвечать на вопросы деда.
Всё равно это был формальный ужин.
С очевидной целью надзора…
А главное…
Взгляд Ин Хва, в упор смотревшего на деда сверху вниз, на миг коснулся Юн.
Юн, вцепившись в руку Ин Хва, точно в спасительную нить, настороженно, зло смотрела на деда.
Напрягши брови, Ин Хва снова перевёл взгляд на деда.
Ин Хва было до крайности неловко и противно оттого, что Юн и дед сейчас стоят друг против друга.
Зная, что эта неловкость и неприязнь рождены тревогой, он отчасти и нетерпеливо ёрзал внутри.
Может, причиной неловкости и неприязни было его собственное нутро, где бурлили, шипя, такие сложные чувства.
Чувство рождает чувство, а чувство рождает мысль — этот порочный круг повторялся каждый день, по нескольку раз на дню.
Ин Хва, сознательно стягивая чуть треснувшее межбровье, тихо открыл рот:
— По-моему, это вовсе не обязательно делать именно сегодня вечером; если нужно, давайте назначим встречу в другой раз. Так что на сегодня, пожалуй…
Я поеду, мол, доброго пути…
Но его слова, которыми он хотел поскорее всё свернуть и уйти, до конца не дотянули.
Потому что Юн, и не догадывавшаяся о том, что у Ин Хва на душе, перебила его и вдруг вклинилась.
— Ин Хва-сонбэ не будет жертвовать почку. Я хоть умру, а не дам.
Будто она всё это время копила слова именно для этого, голос Юн был звонким и в то же время острым.
Это была та самая Юн, что упорно убеждала и уговаривала Ин Хва насчёт донорства, торговалась на непонятных условиях и не гнушалась даже угрожать через тетю.
И вот эта Юн, надо же, держалась перед дедом тихо — а оказалось, она лишь выжидала момент ради этого.
В итоге его тревога попала точно в цель.
Сквозь сжатые зубы Ин Хва вырвался лёгкий, похожий на вздох выдох.
Запавшие глаза деда, всё это время целившиеся в одного Ин Хва, тут же переметнулись на Юн.
Зло глядя на деда в ответ, Юн чеканно, будто оглашая важное заявление, продолжила:
— Я всё знаю, кто вы такой, и про вашу семью всё знаю. У вас же есть ещё один внук. Так почему Ин Хва-сонбэ? Когда выбрасывали — говорили, не родня, а теперь зачем строите из себя родню? Не знаю, что вам сказал Ин Хва-сонбэ, но — ни за что. Я этого не допущу. Я разошлю всё по внутреннему порталу вашей компании, обойду все интернет-сообщества и всем разболтаю. Что бессовестный старик заявился к брошенному внуку и потребовал отдать почку. Что это — гендиректор такой-то пищевой компании…
— Послушайте, девушка, не знаю, что вы там напридумывали… но не надо здесь, при всех…
Заметно растерявшийся секретарь Чан, косясь на прохожих, что поглядывали в их сторону, попытался остановить Юн.
Дед, опираясь о распахнутую дверь заднего сиденья, свирепо вытаращил морщинистые глаза.
Он так напрягал шею и подбородок, что голова даже дрожала мелкой дрожью.
— Всё, хватит, пойдём.
Ин Хва протянул не удержанную Юн руку, взял её за плечо и мягко потянул.
Но Юн, отпустив даже руку Ин Хва, за которую держалась как за свою жизнь, совсем развернулась к деду.
— У вашей компании ведь одних только франчайзи тысячи? Головной офис выставляет вас в маркетинге чуть ли не образцовым предприятием, а вы и автобиографию выпустили — мол, жили скромно, всем помогали… Что весь этот образ — притворство и ложь, я расскажу людям. Какой вы на самом деле эгоистичный, алчный и злобный человек — всё разболтаю. Говорят, по одному узнаёшь десятерых… раз во главе компании такой человек — там, копни, наверняка куча нарушений. И я всё это…
— Секретарь Чан, эту невоспитанную вещь — немедленно убрать с глаз моих!
Будто больше не в силах терпеть и слушать, дед заорал на секретаря Чана.
Уже однажды попытавшийся остановить её и потерпевший неудачу секретарь Чан, со взглядом, в котором мешались растерянность и раздражение, размашисто зашагал к ним.
