Страх, что он чувствовал к Юн с самого начала.
Что настанет день, когда он не сможет совладать…
И оттого рухнет привычная жизнь…
Сквозь губы Ин Хва протяжно вырвался вздох.
Будто это послужило сигналом, Юн наконец отняла руки, зажимавшие рот, и громко крикнула: «Сонбэ, вы спятили?».
Ин Хва, не отвечая, налил воды в стакан и осушил залпом.
Рука, что скользила по лбу, ощущалась холодной, как лёд.
Ин Хва неотрывно посмотрел на руку, отнятую от лба.
Странное дело.
Чтобы собственная рука ощущалась холодной…
Он ещё раз провёл этой рукой по лбу.
На этот раз — лишь привычное чуть тёплое ощущение.
Снова выпустив лёгкий вздох, Ин Хва перевёл взгляд на Юн.
Юн, раскрасневшаяся от прилившего жара, была растеряна и в то же время зла.
Взгляд говорил: слишком много хочется сказать, и не знаю, с чего начать.
В глазах Ин Хва, глядевшего на такую Юн, смятение мало-помалу улеглось.
Над этим нечего было сложно думать.
Способ — привыкнуть и притупиться — был всегда действен.
Так же было и когда он упражнялся убивать чувства.
«Чего больше всего следовало остерегаться — это избегания».
«Избегание было худшим из действий, что лишь сильнее усиливает пустяковое чувство».
«Естественно принять, превратить в ничто и убить. Стать равнодушным. Стать бесчувственным».
«С раздражителем, наверное, так же».
«Если и привыкнув тяжело, если чем привычнее, тем тяжелее, — остаётся одно: привыкнуть ещё больше».
Способ, что он выбрал, в итоге был не ошибочным.
«Если не бояться обрушения стены, а просто оставить как есть, — может, всё закончится куда более прозаично, чем кажется».
Пока эти мысли поочерёдно окрашивали уголок сознания Ин Хва то густой уверенностью, то лёгким сомнением, Юн сказала:
— Вы… вы же говорили — поцелуй.
В колком голосе густо сквозила не стёртая растерянность.
Ин Хва, неотрывно глядя на Юн сверху, молча стоял, будто давая продолжить.
Юн, всё в той же сидячей позе, прямо глядя на Ин Хва снизу вверх, быстро продолжила:
— Это разве поцелуй?
Будто внутренней сумятицы и не бывало, тон Ин Хва был ровным:
— Поцелуй же.
— Вы съели то, что было у меня во рту.
— И что.
Ин Хва и впрямь стоял с лицом, будто не понимает, в чём проблема. Ведь он считал, что проблемы нет никакой.
Лицо глядевшей на него снизу Юн сморщилось до предела.
— Как это «и что». Это же мерзко.
— Поцелуй вообще-то мерзкая штука, — будто услышав что-то само собой разумеющееся, пробормотал Ин Хва.
Смешивать и есть чужую слюну — это не могло быть чистым.
Само собой, мерзко.
С сексом то же самое.
Но Юн, видно, не собиралась уступать в своём, и с нажимом сказала: «Не мерзко».
А потом, выдержав паузу и отведя взгляд вкось, угрюмо добавила: «Прежние поцелуи были ни капельки не мерзкими».
Под «прежними поцелуями» она, похоже, имела в виду все остальные поцелуи с Ин Хва.
Ведь у Юн, которой нельзя касаться других, иного опыта поцелуев быть не могло.
Всё это время вскинутая голова Юн в миг, когда она договорила, стала клониться ниже и ниже, а потом и вовсе опустилась.
Похоже, она с запозданием застыдилась сказанного.
А может, и пожалела.
У Ин Хва, безразлично глядевшего на такую Юн, без причины пересохло во рту.
Хотя только что, мгновение назад, он осушил целый стакан воды…
Неотрывно смотревший на маленькую круглую головку, что с лихвой умещалась в одной руке, Ин Хва вскоре силой отвёл взгляд и несколько сухо обронил:
— Чем отличается.
Прежний поцелуй и сегодняшний.
По его меркам не отличались ничем.
— Отличается.
Но Юн, даже не подняв опущенной головы, упрямо отозвалась.
Хоть сказанное и было ей стыдно, сожалеть, похоже, она не сожалела.
Ин Хва, вполуха слушая возражение Юн, посмотрел в сгустившуюся за окном тьму, а потом опустил взгляд на поднятое левое запястье.
Был уже поздний вечер.
Время отправить Юн в её квартиру.
— Тогда привыкни к другому способу, — тихо пробормотао он, и его рука беззвучно забрала со стола миску Юн.
— А мне-то зачем?
Знала Юн об этом или нет, но голова её по-прежнему была опущена.
Ин Хва поставил миску на рабочую поверхность, достал контейнер, что оставила тетя, и быстро переложил остатки риса.
— Потому что впредь часто будем.
Перед тем как уйти домой, стоя у прихожей, Юн сказала:
— Вы своей же ногой отшвырнули возможность, которую я с таким трудом для вас придумала.
В одной руке она крепко держала контейнер с остатками риса.
Похоже, это была последняя острастка насчёт отзыва донорства и поцелуя, но на Ин Хва она не действовала.
— Я такой возможности не просил.
— Я ведь ради того, чтобы вы берегли тело.
— Не знал, что от поцелуя с тобой тело портится.
Невозмутимо отвечая, Ин Хва в то же время сложно прокручивал в голове, как отправить Юн домой.
Тапок, что висел на одной ноге Юн, сразу по приходе домой отправился прямиком в мусорный пакет.
Потому что второй тапок, что слетел на бегу, по пути обратно он не нашёл.
Надеть же на неё свою обувь было как-то не то.
Спускаясь по лестнице в обуви, с которой не справиться, она при оплошности могла попасть в беду.
К тому же и состояние ноги Юн было проблемой.
На вопрос, не больно ли, он получил ответ, что ни капельки, но уверенности, что можно доверять этим словам на сто процентов, у Ин Хва не было.
Когда, сосредоточенно глядя на забинтованную ногу, он дотянул раздумья до этого места, Юн, будто вдруг вспомнив, сказала:
— Чуть не забыла сказать. Вы ведь говорили. Что однажды уже умерли и оттого оставшаяся жизнь — довесок.
— …
Прикованный к ноге Юн взгляд Ин Хва медленно поднялся к её лицу.
Зачем Юн вдруг завела об этом речь, было непонятно.
— Если так, то этот довесок — самый драгоценный довесок на свете.
Юн произнесла это чётко, будто читая по учебнику, и какое-то время молча держала взгляд на Ин Хва.
Для слов, сказанных будто вдруг вспомнив, взгляд её был донельзя серьёзным и вдумчивым.
Похоже, она долго выжидала момент и наконец, собравшись, это сказала.
— Я тоже несколько раз была на грани смерти, но оставшуюся жизнь довеском не считаю.
— …
— И раз ваш довесок драгоценнее даже такой моей жизни — так и знайте.
Быстро договорив, Юн повернулась, открыла обувной шкаф, достала ближайшие тапки, поставила на пол прихожей и обулась.
— Возьму на время, завтра верну.
А потом без промедления взялась за ручку входной двери и повернула.
Ин Хва, всё это время застывший без движения, лишь услышав звук открываемой двери, спросил: «В этом дойти сможешь?».
— Само собой.
Ответив так, будто он спрашивает невесть что, Юн прижала к груди контейнер, что держала в руке, и попрощалась: «Спасибо за сегодня».
На том всё.
Юн бодро вышагнула за дверь, и тут же с коротким электронным сигналом дверь закрылась.
Ин Хва остался один.
Как и когда он её привёл, мысль донести Юн на руках до самой её квартиры так и осталась мыслью.
Причина колебаний была.
Он знал, что бремя — снова взять Юн на руки, и оттого прижаться, и, прижавшись, дышать, и в таком виде войти в саму прихожую квартиры Юн — сейчас ему не по силам…
Как бы он ни решил привыкать к раздражителю, перебор легко всё портит.
Ин Хва, столбом стоя у прихожей, слушал, как Юн спускается по лестнице.
Как медленно, по ступеньке, осторожно спускается… Лишь дослушав до звука того, как она добралась этажом ниже, открыла дверь и благополучно её закрыла, он прошёл на кухню и доделал остатки уборки.
Оставив окна открытыми, он зашёл в ванную и принял душ.
Выключив питание мыслей, под хлещущими струями горячей воды он двигался по обычной рутине.
Никаких проблем.
Так и должно было быть.
Юн он благополучно отправил, привычная жизнь почти не изменилась, и впредь, ясное дело, будет так же.
И вдруг в какой-то момент Ин Хва ощутил запах.
Запах, скользнувший по кончику носа, в следующий миг исчез, а потом, когда он расслабился, внезапно снова поразил обоняние.
Мокрая рука Ин Хва одновременно зажала нос и рот и отнялась.
Это было не наяву.
И зная, что не наяву, он не мог это стряхнуть.
Запах, расплывшийся в полной пара ванной.
Не запах его геля для душа, не запах шампуня или мыла — запах, уже чересчур ему знакомый.
И запах, к которому впредь придётся привыкать ещё больше.
Ин Хва грубо отбросил намокшую, сползшую на глаза чёлку.
А потом перекрыл воду в душе и повернулся, чтобы выйти из душевой кабины.
В тот миг, как он коснулся двери, снизу поднялся ноющий и в то же время тяжёлый жар.
Опустив взгляд и проверив низ тела, Ин Хва выпустил сквозь губы смешок.
