Даже под убогим освещением ресторанчика сундубу-чигэ его красивое лицо одно сияло.

Только он один был светел и ясен, и потому взгляды людей в зале, тянясь за этим светом, то и дело собирались на нём.

Непонятно, почему такой человек так наплевательски обращается с собственным телом.

Будь я на его месте, я берегла бы и холила себя, точно первейшее в мире сокровище…

Я неотрывно смотрела на придвинутые им жареный омук, тушёный картофель и свёрнутый омлет, а потом снова подняла голову.

Раз кроткими мольбами не вышло, надо было выложить карту посильнее.

После недолгих раздумий я решилась смело пустить в ход одну из оставшихся.

— А тетя знает?

Не успели слова слететь с губ, как я почувствовала, что лицо его застыло.

Я этого ждала и была готова, так что особо не дрогнула.

Упоминание «тети» подействовало на него сильнее, чем угроза «Но Чжу Ын».

Чем выше приоритет, тем естественнее такая реакция, и, видно, потому даже Но Чжу Ын в решающие, опасные моменты упоминала «тетю», чтобы отвлечь его внимание…

Ненадолго вспомнив случай в салоне сотовой связи и слова Но Чжу Ын о том, что она ни разу не одолела Ги Ин Хва, я снова открыла рот:

— Вы же не любите, когда тетя тревожится. И если вы всё равно приняли такое решение — значит, тот человек для вас важнее тети? Или вы приняли его, поговорив и посоветовавшись с ней?

Я и сама понимала, что лезу не в своё дело, но выкладывала всё подряд, не выбирая слов. По расчёту, эта карта тем действеннее, чем сильнее его задеть.

Его чёрные зрачки, холодно застыв, впились в меня.

Только теперь мне пришло в голову, что прежний расчёт мог оказаться ошибочным, но было уже поздно.

Так какое-то время молча поглядев, он наконец разомкнул губы и медленно, негромко ответил:

— Не говорил. Тетя не знает. Так что, если ты сейчас не намерена всерьёз меня шантажировать, тоже придержи язык.

— …

Температура взгляда, которым он смотрел на меня, опустилась всего на градус с небольшим… И только-то, а пульс, кажется, тревожно зачастил.

Боясь, что с таким трудом собранная смелость впустую рассеется и исчезнет, я стиснула сцепленные руки.

— Один раз спущу, но второй — нет.

Видеть, как он отвечает на мою угрозу той же угрозой, мне доводилось уже во второй раз.

Я смотрела в его чёрные глаза, но в конце концов опустила взгляд.

Подумалось, что на этом этапе не остаётся ничего, кроме как отступить на шаг.

Слишком сильный нажим разом может, наоборот, дать обратный эффект…

Ведь он не из тех, кто поддастся, если на него крепко надавить…

Человек, который чем сильнее на него напирают, тем с большей силой отбрасывает в ответ.

Таким был Ги Ин Хва, каким я его до сих пор знала, и потому ради будущего сегодня лучше было на этом остановиться.

Снова подняв взгляд, до того лежавший на столе, я невольно скисла лицом. Даже не притворяясь нарочно, я почувствовала, как брови и уголки губ сами собой опускаются.

Он по-прежнему холодно наблюдал за мной, потом взял стоявший передо мной стакан, долил воды, сколько недоставало, и вернул обратно.

А потом заметно смягчившимся тоном сказал:

— Раз поняла, о чём я, — ешь. Со слов Чжу Ын, ты ведь и завтрак не ела.

— Я Чжу Ын-сонбэ завтрак готовила, — с обидой угрюмо пробормотала я.

Подумала — что, мол, раз рис замороженный, так и не считается?

«Я ведь старалась как могла, накрыла из того, что было дома, а она, оказывается, и об этом наябедничала», — мелькнуло у меня.

Но это, похоже, было моим заблуждением: Ги Ин Хва спокойно пояснил:

— Я не про Чжу Ын, а про тебя.

И впрямь — тут до меня дошло, что к этому часу я так и не съела ничего путного. Доела оставшуюся после Но Чжу Ын голубику, а потом выпила пару стаканов воды — вот и всё.

И всё же есть не хотелось.

На душе было неспокойно — откуда взяться аппетиту.

Я ответила Ги Ин Хва: «Не буду», — точно школьница, капризничающая над едой.

А потом, словно в знак протеста, добавила:

— Вы же меня не слушаете, так почему я одна должна вас слушать?

Само собой, я говорила это не в расчёте на какой-то положительный отклик.

— Тогда не ешь.

Но и такого ответа я тоже не ожидала, так что поневоле немного приуныла.

Подавленная, я снова ехала домой на пассажирском сиденье.

Ги Ин Хва время от времени останавливал машину и заходил в супермаркет и в кондитерскую.

Ни «выйдем вместе», ни «пойдёшь со мной» — ничего, так что я просто сидела на пассажирском месте и ждала, пока он вернётся.

Сидела и думала.

Если и карта «тетя» не сработает, остаётся всего одно.

Это одно — потратить «время», «деньги» и «силы» и целыми днями ходить за ним по пятам, следить. И, застав Ги Ин Хва за встречей со стариком, изо всех сил кинуться и помешать.

Способ донельзя топорный, по сути — снова взяться за слежку, и потому, по возможности, эту карту хотелось обойти, но, судя по тому, как складывались дела, обойти её, похоже, не выйдет.

Пока я вела такие невесёлые мысли, Ги Ин Хва вернулся, и машина снова направилась к дому.

Когда мы доехали и я вышла из машины, Ги Ин Хва, выйдя следом с водительского места, достал с заднего сиденья пакеты из кондитерской и супермаркета, куда заезжал по дороге, и протянул их мне.

— Говоришь, дома совсем нечего есть… Забери, забей холодильник и съешь, пока срок годности не вышел. Я немного взял.

Сказав это, он бесцеремонно сунул их мне, так что я растерянно приняла и кое-как заглянула внутрь.

В двух пакетах — большом и маленьком — было полно нехитрой еды.

В маленьком — пудинг, мадлен, печенье и макароны, в большом — бананы, клубника, помидоры черри, натуральный йогурт, несколько готовых блюд и две бутылочки бананового молока.

Банановое молоко было моим любимым лакомством, и я несколько раз пила его при нём.

Ги Ин Хва, при всём своём притворном безразличии, похоже, всё это запомнил.

От радости и благодарности в груди стало тепло, но я изо всех сил старалась этого не показать.

Потому что я всё ещё держала перед ним протест…

Протест я намеревалась держать, пока дело с донорством почки не будет полностью отозвано.

Поэтому нарочно сказала сухо:

— Даже если попросите прислать фото-подтверждение, в этот раз не пришлю.

— Не буду просить.

Коротко ответив, Ги Ин Хва хотел было повернуться к машине, но снова протянул ко мне руку.

Сказав: «Дай сюда», — он забрал у меня обратно оба пакета и широким шагом направился к общему подъезду.

Как часто бывало в последнее время, он, похоже, собирался донести сумки до самой двери.

Я молча пошла за ним.

Держась в паре шагов позади, ждала, пока откроется дверь дома, и, сохраняя дистанцию, тихо поднималась за ним по лестнице.

Остановившись перед квартирой, Ги Ин Хва обернулся ко мне и тихо вздохнул.

— Злишься, не злишься… — пробормотал он будто себе под нос, но явно — чтобы я услышала.

Я упрямо молчала, не отвечая.

Уж в этом-то деле отступать я ни за что не собиралась.

«Психа — каким это образом отговоришь?» — сказала сегодня утром Но Чжу Ын.

Что Ги Ин Хва ненормальный, и потому она ничего не может поделать…

По-моему, это просто отговорка.

Сказать «ничего нельзя было поделать» можно и после того, как потерпишь неудачу.

— Так и будешь дуться?

Согнув спину и склонив голову, Ги Ин Хва приблизился к уровню моих глаз и спросил почти шёпотом.

В общих помещениях дома даже тихий звук отдавался на редкость гулко.

Должно быть, он понизил голос, чтобы не шуметь, но мягко обволакивающий слух тембр звучал так, будто он меня успокаивает.

Я на миг закрыла и снова открыла глаза.

Силой взяв себя в руки — чтобы не дать слабины, — я шагнула к нему и протянула руку.

Я имела в виду: отдай, мол, что держишь, и поскорее уходи, — но он, похоже, что-то не так понял и склонился ко мне ещё ниже.

Жест был такой, будто он собирался поцеловать, и я, испугавшись, отшатнулась назад куда дальше, чем перед этим шагнула вперёд, и отдалилась от него.

От его неожиданного, внезапного движения сердце устроило переполох.

Ги Ин Хва смотрел на меня сверху с выражением, словно не мог понять, в чём дело.

— Вчера ведь не было. А уговор, насколько я помню, — каждый день.

В его без интонации брошенном голосе, как и в лице, сквозила «непостижимость».

По его словам выходило, что «поцелуй» у нас — ежедневное условие, а «держание за руки» переведено в разряд наказания.

При том что «держание за руки» он соглашался делать, лишь когда выпросишь, а к «поцелую» сам приступал добросовестно и по своей воле…

«Неужели ему настолько неприятно держать меня за руку», — думала я, и в то же время оттого, что усердствует он в какой-то ерунде, недоумение скорее охватывало меня саму.