Мужчина в очках предлагал выпить, но Ги Ин Хва наотрез отказался, сказав, что больше не будет.
— Тебя же всё равно не берёт.
Когда пьяный О Сан Хён раздражённо это бросил, он спокойно ответил: «Сегодня, кажется, взяло», — и вместо спиртного выпил воды.
Когда мы вышли из ресторана, женщина по имени Хон Сон, мертвецки пьяная, спросила меня:
— Ты что, и правда из-за меня плакала?
Когда я не ответила, она запустила руку в сумку, долго в ней рылась и наконец достала и протянула две шоколадки в фольге и бумажной обёртке.
Шоколад тоже был продуктом с высоким содержанием кофеина, поэтому я не сразу взяла и заколебалась.
— Ты чего не берёшь. Правда обиделась? — вдруг крикнула женщина и цапнула меня за руку.
Даже в захмелевшем, притуплённом состоянии я страшно испугалась и попыталась выдернуть руку.
Но сколько ни напрягалась, с силой женщины совладать не могла, и вырваться удалось только после того, как меня выручил Ги Ин Хва.
— Я же сказал не трогать.
Оторвав женщину от меня, Ги Ин Хва холодно бросил это голосом, в котором уже не было хмеля.
Он казался чем-то рассерженным, а женщина растерянно смотрела на его лицо снизу вверх.
— И ещё — она шоколад не ест.
С этими словами он потащил меня прочь из ресторана.
Так и не успев толком ни с кем попрощаться, я была им уведена.
Поймав такси у большой улицы и усадив меня на заднее сиденье, он по какой-то причине не сел рядом, а нарочно занял переднее, пассажирское.
Поскольку, сколько я ни пила, обида не уходила, каждая такая мелочь врезалась в сердце огорчением.
Затаив эту обиду в душе, едва добравшись до дома, я заказала через интернет презервативы. По одному каждого вида.
Адрес доставки указала не свой, а Ги Ин Хва…
Из вредного желания, чтобы он оказался в неловком положении…
Потом прочитала письмо moralnoral, ответила, получила отклик и снова послала ответ.
Всё это я проделала во хмелю, а на следующий день, открыв глаза в постели, раскаивалась под раскалывающую голову мигрень.
То, что было накануне, помнилось от и до с пугающей ясностью.
Никакого благословенного забвения.
В пятницу, хотя занятий не было, Ги Ин Хва поехал в университет.
Я, как всегда в последнее время, с раннего утра закончила тщательное омовение и сидела наготове; едва заслышав звук открываемой двери верхней квартиры, я про себя отсчитала до десяти и выскочила наружу.
Зная, что я иду следом, Ги Ин Хва как ни в чём не бывало сел в машину и тронулся, а я села в ожидавшее поблизости вовремя такси и поторопила водителя: едем скорее.
Даже без объяснений, какая именно машина, таксист, уже привычно, держа целью белую машину Ги Ин Хва, вёл, сохраняя подходящую дистанцию.
В начале слежки он донимал и ставил меня в неловкое положение всякими расспросами, а в последнее время — без всего этого, молча сосредоточенно делал своё дело.
Похоже, он то ли пристрастился к слежке, то ли, может, был так доволен платой, что на остальное ему стало всё равно.
Хотя память о вчерашнем застолье и о том, что было после, оставалась живой, я, ничуть не смущаясь, нагло выполняла свою задачу.
Раскаяние было сильным, но недолгим, ведь сегодня взошло своё, сегодняшнее солнце.
Ги Ин Хва купил в ближайшем универмаге пару женских кроссовок и направился в университет. Перед аудиторией профильного занятия факультета журналистики он вызвал Но Чжу Ын и вручил ей это.
Судя по тому, что я наблюдала издалека, Но Чжу Ын вызвала Ги Ин Хва, потому что ей было неудобно в обуви.
Прямо на месте Но Чжу Ын открыла пакет и переобулась в новые кроссовки. Туфли, в которых была, сложила в пустой пакет и, даже не сказав «спасибо», юркнула в аудиторию.
Туфли, в которых ходила Но Чжу Ын, даже издалека и мельком выглядели неудобными, и, думая, к чему она вообще является в таких в университет, я двинулась следом за уходящим Ги Ин Хва.
В отличие от Ги Ин Хва, у которого в пятницу занятий не было, у меня вполне себе значилось двухкредитное профильное занятие, но я давно на него махнула рукой. Поэтому без колебаний, вслед за Ги Ин Хва, вошедшим в комнату отдыха гуманитарного корпуса, я тоже устроилась в одном из её углов.
Без его разрешения садиться рядом или напротив я не решилась и выбрала место наискосок впереди — так, чтобы выглядеть его спутницей, но при этом держаться как можно дальше, — и скромно примостилась.
Ги Ин Хва, не удостоив меня и взглядом, достал из редко бравшейся с собой сумки ноутбук и принялся за какую-то непонятную работу.
Я тоже открыла сумку и достала ноутбук, который сегодня специально взяла с собой.
Тут телефон завибрировал.
Глянув украдкой, я увидела пришедшее от Юн Ю Сона сообщение.
В нём говорилось, что он от знакомого услышал свидетельство: Ги Ин Хва, мол, явился в университет в пятницу, когда у него нет занятий.
И что, дабы исправно выполнять задачу шпиона, он спешит сообщить об этом Юн… — бегло пробежав глазами не в меру длинное и сумбурное продолжение, я быстро ответила: «Поняла. Спасибо».
Кто бы ни был знакомый Юн Ю Сона, он, похоже, очень интересовался Ги Ин Хва. Хотя — кто им не интересуется…
Только вот того, что поблизости нахожусь я, он, видимо, не приметил. Или приметил, но именно эти сведения Юн Ю Сону не передал.
Так или иначе, Юн Ю Сон, приняв мою просьбу, при любой возможности слал, как сегодня, сообщения.
Нарочно он так или нет, но большинство сообщений были вроде: «Всё чисто», «Присутствовал как обычно», «Особых происшествий нет», «Никаких странностей не замечено».
Я ведь вроде ясно просила сообщать только когда есть что-то особенное, и из-за того, что Юн Ю Сон вёл себя ровно наоборот, я слегка раздражалась. И всё же, стараясь как можно меньше это показывать, неизменно, не забывая, отвечала благодарностью.
Хоть Юн Ю Сон, конечно, вряд ли на такое способен, но мало ли — вдруг падёт духом или обидится и объявит, что больше помогать не будет.
Да и помимо раздражения, благодарность была настоящей.
Погасив экран, я положила телефон на стол. Рядом опустила ноутбук, мельком взглянула в сторону Ги Ин Хва и обвела взглядом всё вокруг.
То ли оттого, что экзамены на носу, студенты, которым не хватило мест в библиотеке, сидели и занимались в комнате отдыха.
Изредка слышались голоса, но в целом было тихо, и я, даже в этой тишине шумно ощущая, как к Ги Ин Хва тянутся чужие косые взгляды, открыла ноутбук.
А потом снова принялась перечитывать письма, которыми обменялась с moralnoral прошлой ночью.
После того как я прониклась к moralnoral некоторым доверием, я в переписке с ним совсем чуть-чуть приоткрылась.
Хотя «приоткрылась» — это всего лишь «и сама стала выдавать немного больше сведений», и по сравнению с количеством и качеством сведений, что я до сих пор получала от moralnoral, это была сущая малость…
И всё же — а не перебор ли вчера… — таким самоукором я мрачно занималась с самого утра.
Отговариваться «потому что была пьяна» мне не хотелось.
Ведь, пьяная или нет, я была искренна.
Только вот, вошли ли в текст письма чересчур личные сведения, по которым можно было бы вычислить меня как конкретного человека, — этого я ясно не помнила.
Утром, мучаясь головной болью, я принимала душ, и ни времени, ни сил перечитать письмо не было.
Ведь Ги Ин Хва сказал, что от меня пахнет… Поэтому я мылась дольше обычного, тщательнее, во всех уголках. И зубы чистила дважды.
Из-за этого чуть не успела собраться вовремя.
К счастью, выследить его удалось, и сейчас он у меня перед глазами, но…
Так или иначе, в новом письме, что я получила от moralnoral прошлой ночью, было обычное, вежливое «Как поживаете?» с расспросами о делах.
По-прежнему чувствовался этот странно неприятный оттенок — будто человек тебя прощупывает, — но я решила не придавать этому большого значения.
Окончательно я заключила, что дело явно в нехватке социальных навыков.
Ведь если у резонатора хорошие социальные навыки — это уже само по себе подозрительно…
Убедив себя в этом, а к тому же в захмелевшем, не в себе состоянии, я отправила на письмо-расспрос moralnoral такой ответ:
Что «тот человек», возможно, и есть настоящий «невосприимчивый», как раз соответствующий его мнению.
«Тем человеком» был, разумеется, Ги Ин Хва, и, к счастью, даже во хмелю я не допустила оплошности назвать настоящее имя Ги Ин Хва.
Потом, примерно через полчаса, moralnoral прислал ответ.
Письмо начиналось со странно неискренней фразы: «Ах вот как… Очень жаль».
Высказав дежурное, бездушное сочувствие, moralnoral тут же в следующем абзаце спросил:
[Вы так упирались, что не можете на сто процентов принять моё мнение о невосприимчивых, — а что заставило вас передумать? Может, вы что-то услышали или увидели? Или, может, тот человек предпринял попытку свести счёты с жизнью?]
