Будто оглашая важное заявление, выпалив это, Юн села на место, зачерпнула ложку жареного риса и отправила в рот.
Это было не то, что делает человек с несварением, так что Ин Хва задумался, не отнять ли миску обратно.
Будто доказывая, что это не она всё время ковыряла еду, Юн набивала рот так, что щёки раздувались, жевала, глотала и снова черпала полную ложку, отправляла в рот и жевала.
Ин Хва не мог разобрать, упрямство ли это из нежелания уступать или она и правда так делает оттого, что вкусно.
Воля «лучше съем, чем отдам» чувствовалась так сильно, что у него даже возникло сомнение в собственном жареном рисе.
Мысль: неужели он и правда настолько вкусный, чтобы так себя вести…
Что ни ешь — лишь бы стало калориями и можно было двигать телом, и хватит; а тут впервые ему стало любопытно, каков у еды вкус.
Проснулось любопытство.
И сейчас у него был способ это любопытство удовлетворить.
Этот способ Ин Хва знал.
Плотно сжатые губы Юн усердно, причмокивая, двигались у него перед глазами.
Щёки Юн раздулись, как у хомяка или белки, а вокруг маленьких губ, освещённых кухонной лампой, всё лоснилось от масла жареного риса.
Разомкни эти губы и зубы, протолкни внутрь свой язык — и дело сделано.
Тогда вкус еды, что ест Юн, он, через Юн как через посредника, тоже сможет ощутить.
Принять раздражитель, что даёт Юн, привыкнуть и в итоге стереть эту особость — Ин Хва однажды так решил.
Так почему нельзя…
Причин нельзя не было.
Опрятно опустив глаза, погружённый в раздумья Ин Хва протянул левую руку, опёрся о середину стола, протянул правую и обхватил одну сторону лица Юн.
И одновременно низко склонился корпусом к Юн.
Поглощённая одной лишь едой Юн, вздрогнув от такого движения Ин Хва, резко отдёрнула голову назад.
— Вы… вы чего?
С раздутыми щеками, лишь беззвучно шевеля губами, она округлила глаза.
Похоже, из-за еды во рту она не могла широко раскрыть рот и крикнуть.
Ин Хва, упустив Юн, сжал опустевшую правую руку в кулак и опустил.
А потом с бесстрастным лицом как ни в чём не бывало ответил: «Поцелуй».
Он по-прежнему опирался левой рукой о середину стола, и корпус всё так же был длинно наклонён к Юн.
Большие глаза Юн, глядевшей на Ин Хва снизу вверх, медленно моргнули.
Похоже, чтобы уложить в голове и обработать и нынешнюю ситуацию, и слова Ин Хва, ей нужно было время.
Наконец, видно, осознав происходящее, Юн спокойно опустила взгляд и сказала:
— Раз вы отозвали донорство почки, я тоже сдержу обещание.
Юн, что с рисом во рту старательно, слог за слогом, выговаривала, сморщила от смятения брови.
Лицо у неё было такое, будто она совершенно не понимает поведения Ин Хва.
Но не понимал, скорее, как раз Ин Хва.
Предыдущие слова Юн были односторонним предложением, и Ин Хва на него не соглашался.
Слова — мол, только отзови донорство почки, и я уберу и поцелуй, и наказание.
Да ещё угроза с сексом — будто это какой-то каторжный труд или бедствие…
Детский лепет.
Слова — мол, держание за руки ему неприятно, так пусть оно станет наказанием, — хоть и слишком уж умилительные, но в какой-то мере вразумительные.
Делать наказанием то, что неприятнее.
Это можно было счесть вполне логичным и разумным решением…
Но последовавшее предложение Юн для Ин Хва не имело ни малейшей силы.
По крайней мере, с того момента, как он решил временно опекать Юн.
Слова Ин Хва «беру ответственность» включали в себя все действия, что подразумевало требование Юн «давай встречаться».
Всё равно это было требование, у которого из-за Чжу Ын неизбежно есть предел.
И подгонять его под выгодную себе сторону, прикрываясь всякими отговорками, ему не хотелось.
Тем более что, как Юн однажды и заявила, выставленные им условия она соблюдала неукоснительно…
К тому же выгодны ему предложения, что Юн выставила условием отзыва донорства, или нет, — этого Ин Хва теперь и сам толком не понимал.
На неподвижно сохранявшего позу Ин Хва Юн смотрела тревожным взглядом снизу вверх.
Не в силах ни прожевать, ни проглотить рис во рту, она так и сидела, заглядывая ему в глаза, а потом снова, запинаясь, заговорила:
— Вы… вы что, только что меня не расслышали? Раз вы это… донорство почки отозвали, я тоже обещанное…
Похоже, она решила, что Ин Хва её не услышал.
Она была так растеряна, что даже не могла додуматься спросить, зачем он это во время еды.
Ещё до того, как Юн договорила, Ин Хва обронил:
— Отозвал — значит, теперь всё в порядке, разве нет.
Выпалив что пришло на ум, он только теперь подумал, что это и есть его подлинное чувство.
Если уж разбираться — так и было. С точки зрения Ин Хва выходило, будто это Юн отказывается от поцелуя.
Если смотреть на одну ситуацию — всегда так и было.
И сейчас тоже.
— Это вы о чём…
На испуганно округлившиеся глаза Юн Ин Хва неотрывно смотрел сверху.
Быстро вздрагивающие длинные ресницы трепетали, точно крылья стрекозы.
Будто влекомый этим, корпус Ин Хва склонился к Юн ещё глубже.
Всё это время мутивший обоняние странный запах сгустился.
Он уже и сам не понимал, что хочет распробовать — этот запах или жареный рис, который Юн так нахваливает.
— Можно же теперь. Повода отказать нет.
Низко и ровно проговорив, правая рука Ин Хва снова взялась за подбородок Юн.
Плечо Юн дёрнулось, будто уклоняясь от его руки, но уклониться не вышло.
Когда он нажал на удерживаемый подбородок, рот сам собой приоткрылся.
Крупно прикусив верхнюю губу Юн, язык Ин Хва тут же раздвинул зубы и проник внутрь.
Это был не тот поцелуй, что ласкает рот, разжигая чувственность.
Поцелуй просто ради вкуса.
Язык Ин Хва ловко прошёлся по рту Юн и собрал рисинки, что долго пролежали в тёплом, влажном рту.
Поцелуй был недолгим.
Едва губы Ин Хва оторвались, как Юн с силой его оттолкнула.
Обеими руками зажав рот, она округлила глаза, полные ужаса.
Ин Хва, бесстрастно глядя на такую Юн сверху, медленно выпрямился.
А потом не спеша прожевал и проглотил рисинки, собранные изо рта Юн.
И впрямь, как и ожидал, вкус был обычный.
С тех пор как он в последний раз чувствовал вкус, прошло слишком много времени, чтобы быть полностью уверенным, но первый вкус, что распознал мозг, был самим «обычным».
Зато слюна Юн, что дала ему почувствовать этот вкус, была необыкновенно сладкой.
Эти две вещи различались до ясности.
Они были разными.
Вкус, что смешан, но смешаться ни за что не может.
Каков на вкус слюна Юн, Ин Хва уже знал по опыту.
Глубокой ночью… в клумбе, куда он усадил Юн, пышно цвели цветы.
Аромата он, ясное дело, не мог уловить, но был пьян запахом крепче цветочного, так что, даже будь обоняние в норме, никакого цветочного аромата он бы не различил.
«Раз отзывается обоняние — а как же вкус…»
«Нет, раз запах такой — каков же вкус…»
Эта мысль и этот вопрос были началом.
То, что он сунул палец в рот Юн и торопливо слизнул слюну, было именно по этой причине.
Тут же пожалел.
Ведь это был возбудитель.
Весь тот поцелуй ему приходилось силой удерживать рассудок, чтобы не запихнуть язык в рот Юн.
Но в итоге это была вещь подконтрольная, и потом, и тем более по мере привыкания, контроль стал бы даваться легче, так что он не придал этому большого значения.
Ведь для Ин Хва само существование Юн уже было головной болью.
К тому же в тот день случилось много всего.
«Это отголоски того подействовали — само собой, так и есть», — думал он.
«Но сейчас — а такая ли это была простая штука…» — возникло сомнение.
Юн до сих пор, обеими руками зажав рот и дрожа всем телом, смотрела на Ин Хва.
Вскинутые глаза смотрели точно на маньяка или извращенца.
Будто только после того, как, не сопротивляясь, подчинился внезапно возникшей мысли, чувству, любопытству — чему угодно — и привёл это в исполнение, он приходил в себя.
В день, когда он давно не виделся со старыми членами команды, Ин Хва сказал Юн такое.
Что это тяжелее.
Что это тяжелее… чем умереть.
Это было, когда они стояли друг против друга в переулке улицы, тесно уставленной барами и ресторанами.
Юн была пьяна, а он — в день, когда, хоть и не было причин пьянеть, он будто был пьян.
То ли оттого, что только что прошёл дождь, запах стоявшей вплотную Юн был гуще обычного.
Хоть это и было снаружи, давило так, будто они вдвоём в закрытом помещении.
Удерживать на месте тело, влекомое ощущениями, было тяжело.
Контроль и обуздание давались ему так же легко, как дыхание, но в тот день далось особенно тяжело — то ли оттого, то ли оттого, что был пьян, — причина была неясна.
Просто было тяжело, и он, точно признаваясь, пробормотал, что тяжело.
С какого-то момента жизни тяжёлого для Ин Хва не было.
Донорство почки ли, смерть ли — ему было всё равно.
Отдать какой-то там орган — и дело с концом, и всё равно жизнь — лишний довесок, так что закончись она хоть завтра утром — жалеть не о чем.
А тут — странно — это было тяжело.
«Может, это был страх», — такая мысль пришла только теперь.
