Ты не аристократка, а простолюдинка. Хоть ты и была единственной дочерью и наследницей, состояние доктора Лавриджа в то время было примерно равно тому, что имел я в свои пятнадцать лет.
Я же говорил, что для моей матери это были копейки.
К тому же… то, что брак твоих родителей был не слишком счастливым, тоже стало минусом в глазах моей матери, жившей душа в душу с отцом.
Ах… ты и это помнишь.
Интересно, что стало с твоей матерью после того, как она ушла из дома?
Ты помнишь, что она изначально была малоизвестной актрисой? Ты этого не знала.
Она уехала за границу и снова начала играть на сцене. Когда мы с тобой впервые встретились, она уже была любимой звездой в той стране.
Публика не знала, что эта актриса — жена личного врача королевской семьи Фолкленда и что у нее есть дочь. Но в аристократических кругах ходили слухи. А твой отец их не опровергал.
Прошлая ты, должно быть, знала об этом. Поддерживала ли ты связь с матерью, мне неизвестно.
Я понимаю твою мать, но не все разделяли мое мнение. Говорят, что в высшем обществе на тебя смотрели с неодобрением как на дочь женщины, бросившей семью. В таких обстоятельствах твоя бабушка не скрывала своих амбиций выдать внучку замуж за аристократа и тем самым повысить свой социальный статус.
К тебе самой придраться было не к чему. Не один и не два молодых дворянина были очарованы твоей сказочной красотой и манерами, которые были безупречнее, чем у иных знатных дам. Говорят, среди них был даже наследный принц.
…Дэйна, это не ложь ради того, чтобы сделать тебе приятно.
С того дня тебе запретили появляться во дворце. Если это событие было для тебя шоком, то, возможно, если бы ты оказалась во дворце, к тебе бы вернулась память.
Ничего серьезного не произошло. Просто приняли превентивные меры, опасаясь, что принц влюбится в тебя без памяти и станет настаивать на женитьбе на простолюдинке. Ходили грязные слухи, будто ты специально соблазнила принца, но любой, кто был с тобой знаком, лишь смеялся над этой клеветой.
Дэйна… вот видишь. Знать правду не всегда так уж хорошо. Иногда неведение — благо.
…Теперь тебе интересно, почему моя мать пригласила тебя?
Сначала я должен сказать вот что. Я совершенно не знал истинной причины. Я узнал об этом от матери только вечером того дня, когда ты приехала к нам, после того как ужин закончился и мы остались одни.
— Мисс Лавридж — это просто приманка.
Нельзя же было пригласить только аристократок, чтобы подыскать мне невесту. Такое откровенное поведение выглядело бы неприлично и дало бы повод для сплетен в светских кругах.
Поэтому матери пришлось пригласить и молодых аристократов моего возраста. В глазах матери они были досадными конкурентами.
Мать забросила в эту толпу приманку, чтобы отвлечь внимание других юношей от выбранных ею кандидаток в невестки. Она и не подозревала, что и мой взгляд попадется на эту прекрасную наживку.
— Киллиан, даже не смотри в её сторону.
Но было уже слишком поздно.
С того дня я ни на секунду не мог перестать думать о тебе. Изначально я планировал прятаться в своей комнате или библиотеке, пока все не разъедутся, но сам того не замечая, начал то и дело появляться на собраниях и вечеринках или бродить вокруг флигеля, где ты остановилась.
К счастью, у меня был предлог заговорить с тобой. Мне нужно было вернуть зонтик, который ты оставила.
Но, к несчастью, я не мог говорить.
Я уже рассказывал. Из-за родителей я рос замкнутым.
У моих родителей родился гений. А потом родился я.
Учитывая, что даже Руперт, у которого было всё, комплексовал на моем фоне, объективно я не был тупицей. Но для родителей мой старший брат, их первенец, был эталоном развития и способностей.
Если за норму брать гения, все остальные неизбежно покажутся дураками. Для родителей, считавших, что все дети в мире такие же, как мой брат, я был отсталым ребенком.
— Цк, из этого мальчишки генерала не выйдет.
Мои родители никогда не уважали моего мнения — ни в выборе друзей, ни в выборе невесты — и уж точно не предоставили бы мне свободу выбора профессии. Мой отец, отставной военный, заранее решил, что я пойду по его стопам.
— Я хотел девчонку. А не мальчишку, который ведет себя как девчонка.
Отец, больше привыкший быть командиром, чем родителем, обращался с сыном как с новобранцем.
— Чего ты медлишь? Оставлять раненую лошадь в живых — значит лишь продлевать её мучения. Немедленно пристрели её.
Я, часто упускавший дичь, которую старательно загоняли гончие, потому что в решающий момент не мог спустить курок, и неспособный проявить милосердие и добить безнадежно раненую лошадь, был, пожалуй, худшим новобранцем в жизни отца.
— Этот мальчишка бросится к врагу с предложением мирных переговоров, а тот его штыком заколет.
— Прекрати нести чушь.
— Да уж, какая чушь. Как может вести переговоры тот, кто и слова вымолвить не может? Напишет штыком на грязи?
— Если бы ты не издевался над ним, Киллиан бы уже давно вылечился. Ха-а… Придется поискать другого врача.
Моя мать, в отличие от отца, была теплым человеком, но она слишком много беспокоилась.
— Ему нужно вылечиться до вступительных экзаменов в военную академию… Если он не сможет ответить на собеседовании, какой смысл в том, что он так усердно готовится к письменным и практическим экзаменам?
Тогда почему я должен был заставлять себя готовиться к этим бессмысленным экзаменам? Если отец подавлял мой дух криками, то мать подавляла его своими тревогами.
Ты знаешь, что ласковое беспокойство, переходящее все границы, порой ранит сильнее холодного оскорбления?
Она говорила, что беспокоится обо мне и ради меня, и если я злился в ответ, то выглядел неблагодарным. Меня мучило то, что я не мог открыто протестовать матери так, как это делал с отцом.
Родители говорили всё это не только мне в лицо. Они обсуждали это перед родственниками, своими и моими друзьями. В такие моменты я чувствовал себя голым, выставленным на посмешище посреди площади.
Раньше я говорил довольно бойко и любил быть в центре внимания, но постепенно мне стало некомфортно в обществе. Примерно с девяти лет я замкнулся в себе.
С отцом я не разговаривал вообще, а матери отвечал коротко и только на её вопросы. Избегал незнакомцев. Так прошло несколько лет, и единственными людьми, с которыми я мог нормально общаться, стали мой брат, несколько родственников-ровесников, пара друзей и слуги, которых я знал с детства.
Все, кроме меня, считали, что это ужасно, но мне так не казалось. Наоборот, было удобно, что люди сами меня избегали.
«Как же мне вернуть ей зонтик?»
Только после встречи с тобой я почувствовал, что сойду с ума от того, что не могу заговорить с незнакомым человеком.
Однажды я выместил эту сводящую с ума обиду на мяче для гольфа. В тот день на поле для гольфа не было никого из тех, с кем я был близок с детства. Я всё время молчал, выходя лишь в свою очередь, чтобы ударить по мячу, и, возможно, со стороны казался человеком, страстно увлеченным игрой.
На самом деле накануне на вечеринке я подслушал, как один из юношей приглашал тебя сыграть, и просто увязался за вами. Куда бы ни летел мой мяч — в лунку или в бункер — все мои мысли были сосредоточены только на тебе и на зонтике, спрятанном в моей сумке для гольфа.
Ты иногда поглядывала на меня, но когда наши взгляды встречались, неловко улыбалась и отворачивалась. Вряд ли ты в меня влюбилась или что-то в этом роде. В первый день за ужином, когда нас представили друг другу, ты сильно покраснела, но это точно не было вызвано любовью с первого взгляда.
Тебе просто было неловко, что сын хозяина дома видел, как ты упала в воду.
«Мисс Лавридж, я хотел бы извиниться за то, что напугал вас на днях. Вы не ушиблись?»
Когда наступала не моя очередь бить по мячу, я бормотал себе под нос заранее заготовленную фразу. Когда я репетировал её перед зеркалом, она звучала естественно, но с другой стороны, я понимал, насколько глупо репетировать то, что другие говорят не задумываясь.
«Главное — произнести первую фразу».
Я репетировал так много, что был уверен: стоит мне произнести первое слово, и остальное польется само собой, без лишних мыслей.
«Я смогу».
Но для этого мне нужно было избавиться от помех. Под пристальными взглядами стольких людей я чувствовал, что первая фраза так никогда и не сорвется с моих губ. Поэтому я ждал момента, когда ты отделишься от группы или когда закончится игра, но тут произошло непредвиденное.
— Мисс Лавридж, для дамы, которой не хватает силы и сноровки, в такой ситуации разумнее использовать мэш-ниблик, а не питчинг-ниблик.
Тот юноша, который пригласил тебя, весь день лез со своими советами, пытаясь тебя поучать.
— Правда? Но я так привыкла к питчинг-ниблику, что ничего не могу с собой поделать.
— Вредные привычки лучше исправлять сразу. Чем больше опыта в гольфе, тем сложнее изменить технику.
— Тогда, боюсь, уже слишком поздно.
Но ты уже умела играть в гольф. И не просто умела, а играла довольно хорошо. Судя по твоему свингу, тебя явно учил профессионал. Я слышал, что семья Лавридж тратит огромные деньги на твое образование, и, видимо, гольф входил в их число.
В отличие от тебя, у этого парня не было достаточных навыков, чтобы кого-то поучать. У него были глаза, поэтому он не мог этого не видеть, но его цель была очевидна. Он хотел привлечь твое внимание. Видимо, он так хотел, чтобы ты запомнила его имя, что готов был использовать даже худшую из тактик — раздражать девушку, которая ему нравилась.
— Вау! Мисс Лавридж, вы попали прямо на грин!
— Хм… Иногда даже неразумный выбор приводит к хорошему результату, но нельзя же всегда полагаться на удачу.
— ……
Мне захотелось закопать этого парня под грином и забить ему в глотку мяч для гольфа.