Пойти не в военную академию, а в духовную семинарию.
Думаешь, я стал священником, потому что уверовал в Бога? Я верил, что Бога нет. Со временем я допустил мысль, что Он, возможно, и существует, но был уверен, что Он точно не на моей стороне.
Это может показаться внезапным, но моя месть не была лишена смысла.
— Если и дальше собираешься молчать, я отправлю тебя в монастырь. Будешь до конца своих дней обет молчания блюсти и баб не увидишь.
Отец часто угрожал сделать из меня монаха, если я не заговорю.
— А может, и правда отправить Киллиана в семинарию? Разве в нашей семье не должно быть хоть одного священника?
Старшие родственники, считая, что мой тихий нрав идеально подходит для духовного сана, всерьез предлагали мне путь священнослужителя. И каждый раз мои родители категорически качали головами.
Священник. Для моего отца это был самый немужественный тип мужчин. То, что его сын станет таким, было для него величайшим оскорблением.
К тому же священники дают обет безбрачия. Став им, я бы одним махом разрушил амбиции матери, которая сломала мою первую любовь, чтобы потом женить меня на той, кто выгоден ей.
Это была месть, призванная унижать их и заставлять чувствовать горечь до самой их смерти.
С другой стороны, это был способ разорвать с ними связи, чтобы они больше не могли вмешиваться в мою жизнь.
Священник служит Богу, и его долг перед Ним превыше долга перед семьей. Родители больше не имели надо мной власти.
Они больше не могли требовать от меня сыновнего долга. Даже когда отец был при смерти, я притворился, что нахожусь в изолированном монастыре, и не только не приехал, но даже не ответил на письмо. И лишь после похорон прислал дежурную молитву за упокой его души. Вот и всё.
Но меня никто не осудил. Родственники, которые ни во что не ставили «Киллиана Экройда», трепетали перед «святым отцом Экройдом». Я чувствовал невероятное облегчение от того, что вырвался из этой проклятой семьи.
К тому же теперь мне не нужно было вращаться в аристократических кругах. Мне больше не нужно было пересекаться с Рупертом. Да и вообще ни с кем из своих прежних знакомых.
Удивительно, но как только я отбросил все мирские привязанности, страх исчез, и ко мне вернулся дар речи. Изначально я планировал запереться в закрытом монастыре и до конца жизни хранить обет молчания, но, очнувшись, обнаружил себя священником, читающим нудные проповеди по воскресным утрам.
Не то чтобы я все десять лет жил исключительно жаждой мести. Я тоже повзрослел. И понял, насколько жалко выглядит моя жизнь: я калечу себя ради мести за то, о чем все остальные уже давно забыли.
Какими бы ни были причины, это была жизнь, которую я выбрал сам, и я пытался найти в ней смысл. Я помогал другим, чтобы почувствовать себя нужным, учился у тех, кто не сдавался перед лицом трудностей, учил детей и сам находил в этом утешение. Но истинного смысла жить я так и не нашел.
Я отчаянно пытался простить тех, кто причинил мне боль. Но каждый раз натыкался на глухую стену.
Я обычный человек, не святой и не Бог. Это значит, что моего великодушия не хватает на то, чтобы простить и обнять тех, кто даже не думает раскаиваться и извиняться за свои грехи.
Простить тех, кто не признает своей вины, казалось мне равносильным тому, чтобы сдаться им. Это значило отказаться от собственного человеческого достоинства и стать собакой, бездумно виляющей хвостом перед тем, кто бьет её палкой.
В итоге я так и не смог ни найти новый смысл жизни, ни избавиться от гнева на них. В такие моменты мне хотелось покончить с собой.
…Да, я думал о самоубийстве.
Я хотел умереть не из чувства мести, как сразу после того, как потерял тебя. Я просто устал пытаться и терпеть неудачи. В процессе я возненавидел самого себя.
Кого бы я ни винил и какие бы оправдания ни искал, я всё равно приходил к выводу: то, что я не смог сберечь свою первую любовь, — только моя вина. И то, что спустя десять лет я так и не смог оправиться от боли, — тоже моя вина.
В такие моменты мне хотелось просто стереть своего жалкого себя с лица земли. Тогда и мучения от необходимости выносить этого жалкого себя закончились бы.
Единственной причиной, по которой я так и не перешел от мыслей к действиям, был мой брат. Даже после моего поступления в семинарию мы часто переписывались и иногда виделись. Я не мог показать брату, который так сильно желал мне счастья, что я в итоге потерпел крах.
Ради своего доброго брата я продолжал жить, день за днем, но я был никудышным младшим братом. Я так и не смог избавиться от страстного желания умереть.
Поэтому я пошел в армию.
Чтобы умереть от чужих рук. Эгоистично полагая, что это, по крайней мере, причинит брату меньше боли, чем самоубийство.
Военные капелланы редко гибнут на поле боя. Их задача — оставаться в безопасном тылу, благословлять живых и молиться за упокой мертвых.
Но я постоянно ходил в окопы на самой передовой. Все думали, что я великий человек с невероятным духом служения и самопожертвования, а я был просто сытым безумцем. Ведь там, где все отчаянно цеплялись за жизнь, я один изо всех сил стремился к смерти.
Отталкивая с линии огня тех, кто, истекая кровью, умолял спасти им жизнь, я молился Богу, чтобы Он спас их, а вместо них забрал меня — сытого и неблагодарного. Но мои молитвы не были услышаны.
Я часто сталкивался с врагами на поле боя, но никто в меня не стрелял. Более того, завидев меня, безоружного, лишь с четками в руках, они даже убегали. Ведь они одной веры с нами. Боялись навлечь на себя гнев Божий, убив Божьего посланника.
Это еще можно было понять, но то, что беспорядочно летящие снаряды и пули облетали именно меня, я до сих пор не могу осознать. Я даже как-то вытаскивал раненого с минного поля: шел прямо, не соблюдая никакой осторожности, и ни одна мина не взорвалась.
Трудно поверить, правда? Мне тоже.
Так прошел год, и я стал «бессмертным священником». Солдаты начали верить, что если я рядом, они выживут.
— Святой отец, прошу, поделитесь и со мной Божьим благословением.
Все называли это Божьим благословением. Я же считал это Божьей насмешкой.
Наказанием за то, что я осмелился просить смерти. Нет, это слишком высокомерная мысль. Скорее всего, Богу просто с самого начала не было до меня никакого дела. Он даже не знал о существовании человека по имени Киллиан Экройд. Поэтому и не исполнял мои желания.
Служитель Бога не должен был так думать. Люди считали меня глубоко верующим, а я был законченным атеистом.
Заблуждались не только солдаты на передовой, но и главнокомандующий в столице. Как ни абсурдно, мои безумные попытки расстаться с жизнью были приняты за самоотверженность ради спасения других, и я стал героем. И вот однажды меня вызвали в королевский дворец, наградили медалью и посвятили в рыцари.
— Вы, как священнослужитель, не только несете слово Божье, но и доказываете его на деле, возрождая угасающую веру в сердцах народа и становясь примером мужества для наших солдат…
Мужество? Ха. Как смешно.
Я просто трусливо пытался умереть от чужих рук, какое там мужество.
Недавно я хвастался перед тобой тем, что я рыцарь, но тогда я ни капли этим не гордился. Мне казалось, что это очередная насмешка свыше.
Родственники и знакомые из ордена поздравляли меня, но только брат разозлился. Тед раскусил меня: он понял, что я бросался в самое пекло только для того, чтобы умереть.
Брат умолял меня вернуться в церковь, но я его не послушал. Да и страна дала мне медаль не для того, чтобы я отсиживался. После короткого отпуска меня отправили на линию смерти, где моральный дух солдат упал до критической отметки.
— Дэйна?
И там я снова встретил тебя.
— Всё верно, но вы слишком фамильярны для первой встречи.
На мгновение я забыл, что больше не имею права называть тебя по имени.
— Прошу прощения.
Судя по отсутствию обручального кольца на твоей руке, называть тебя маркизой не было необходимости. Но это не значит, что мне не было больно называть тебя по имени.
— …Мисс Лавридж, простите мою бестактность.
Я отвернулся от тебя, смотревшей на меня так, будто у тебя было много вопросов, и тут же вышел из палаты. Точнее будет сказать, сбежал.
Я не мог вынести даже мысли о том, чтобы находиться рядом с тобой. Едва затянувшиеся раны, казалось, снова разорвались.
Всё это время я намеренно избегал любых новостей о тебе и Руперте. Я знал лишь то, что отец Руперта умер, и этот мерзавец стал маркизом.
Но почему невеста маркиза, которая к тому времени должна была стать врачом, вдруг оказалась медсестрой в полевом госпитале и встретилась мне?
Любопытство, возникшее с опозданием, замедлило мои шаги, и ты догнала меня.
— Подождите. Кто вы такой и откуда меня знаете?