Мысль о том, что место под названием Резайра может быть домом для необычных людей, кроме Луны, была опровергнута после встречи с Артой.
Маловероятно, что деревню с кем-то моего возраста, кто овладел Магией Укрепления Тела до такой степени, можно считать обычной.
В ту ночь.
— Сегодня я узнал от Арты, в чем моя проблема.
За ужином с родителями Эллен я поднял эту тему.
— Что ты узнал?
В ответ на вопрос отца Эллен, Ро́нана, я макнул хлеб в рагу и откусил кусочек.
— Он сказал, что моя Магия Укрепления Тела крайне неэффективна.
— Понятно.
Ро́нан тихо кивнул, а Луна продолжала ужинать, не проявляя особого интереса.
Слишком эмоционально.
Почему она не могла сказать это прямо, как Арта? Мне бы хотелось услышать точное утверждение, а не окольные фразы.
Оба ли они ждут, что я сам все пойму?
Такой подход занимает слишком много времени.
Несмотря на то, что я понимал, что нетерпение поглощает меня, я не мог от него избавиться.
— Рейнхардт.
Ронан тихо позвал меня по имени.
— Да.
Он положил хлеб на тарелку и поднял указательный палец.
— Магическая сила внутри тела — это пламя сердца.
— …Да.
Я понял аналогию до некоторой степени.
С пальца Ронана начала подниматься синяя мана, похожая на дым.
Я подозревал, что если Луна не обычный человек, то и Ро́нан тоже.
— Как ты думаешь, на чем акцент в выражении «пламя сердца» — на сердце или на пламени?
— На сердце… наверное.
— Да, ты прав.
Синяя мана на кончике пальца Ро́нана вскоре начала мерцать, как крошечный огонек свечи.
— Если твое сердце спокойно, то и пламя сердца будет спокойным.
Пламя, исходящее от его пальца, внезапно увеличилось и начало колебаться.
— Если твое сердце в смятении, пламя сердца будет таким.
Пылающее магическое пламя, казалось, могло разорвать все вокруг, и действительно, воздух в комнате начал дрожать.
— А если твое сердце темно…
Мгновенно.
Синяя мана изменилась, словно изменив свою природу, и начала мерцать темным, зловещим светом.
— Пламя сердца может отреагировать на твою темную сторону и измениться так.
— Кррррр.
— Однако…
Черное пламя на кончике пальца Ро́нана исчезло, и вернулась мягкая синяя мана.
— Если твое сердце не в смятении.
— И не темно.
— Не затуманено никакими эмоциями.
— За пределами спокойствия.
— Превосходящее безмятежность.
— Если ты достигнешь стадии, называемой «чистое зеркало, спокойная вода» или «непоколебимый ум»…
— Когда ты обретешь непоколебимое, сильное сердце, мир и покой, лишенные сомнений, и абсолютную уверенность…
— Что станет с пламенем твоего сердца?
Из его пальца больше не выходили ни дым, ни пламя, а что-то другое.
— Если пламя сердца больше не будет колебаться, во что оно превратится?
Мана, исходящая из кончика его пальца, не колебалась и не мерцала.
Прямая линия маны удлинялась.
Линия, тянущаяся от кончика его пальца, становилась все длиннее и в конце концов приняла четкую форму.
Форму пламени.
Пламени, которое больше не колебалось.
Вскоре оно приняло форму, похожую на твердый объект.
Неосязаемый меч.
Меч, выкованный сердцем.
Призвав Аура Меч, Ронан Арториус разрезал буханку хлеба лезвием, выходящим из его пальцев.
— В тот момент, когда пламя сердца больше не может быть пламенем.
— …
— Тогда ты сможешь достичь того, к чему стремишься.
— Бум!
Закончив говорить, Ронан случайно разрезал тарелку вместе с хлебом своим Аура Мечом.
— …
— …Дорогой?
Луна пристально смотрела на Ро́нана.
Ронан, сглотнув, начал смотреть на Луну.
— Ну, это было… ну, знаешь…
— Нам нужно поговорить.
— Ах, нет. Дорогая…
— Идем со мной.
— Да…
Луна схватила Ронана за руку и увела его, а он, побледнев, покорно следовал за ней.
Кстати, Луна — это одно…
Но, возможно, это очевидно…
Ронан Арториус тоже был необычным человеком.
Магическая сила внутри тела — это пламя сердца.
Поскольку сердце текуче, то и магия, текущая внутри, принимает текучую форму.
Однако, когда сердце больше не колеблется, магическое пламя сердца тоже не будет колебаться.
То, что мне нужно было сделать в первую очередь, оставалось неизменным.
После того как Ронан вышел на улицу, видимо, чтобы поговорить, он зашел в спальню. Луна посмотрела на меня и тихо сказала:
— Пойдем прогуляемся.
— А, да.
На самом деле, прошло уже довольно много времени с тех пор, как я прибыл в Резайру, но я не часто разговаривал ни с Луной, ни с Ронаном.
Люди обычно не гуляют по Резайре ночью. Ночь в горах наступает рано, и здешний образ жизни обычно начинается на рассвете и заканчивается сразу после полудня.
Хотя природа Резайры отличается, образ жизни в деревне не сильно отличался от сельской жизни.
Луна шла рядом со мной, не произнося ни слова.
— Помнишь, когда ты плакал в последний раз?
Ее внезапный вопрос заставил меня немного растеряться.
Почему она спрашивает об этом?
— Не уверен…
Плакал ли я когда-нибудь?
Честно говоря, я не помню. Наверное, я не плакал.
— Не знаю. Не думаю, что я когда-либо плакал.
Пока мы шли по деревне, Луна тихо спросила:
— Тогда, когда ты чувствовал, что должен плакать?
— …
Я никогда не плакал, но было ли у меня когда-нибудь такое чувство, что я должен плакать?
Подумав об этом, я почувствовал, как мне становится трудно дышать. Я много раз терпел неудачи и продолжаю это делать. Среди этих неудач я пытался достичь хоть какого-то успеха.
Был ли момент, когда я должен был плакать?
Луна остановилась и посмотрела на меня.
— Каждый день такой, не так ли?
— …
— Правда?
Впервые в жизни чьи-то слова задели мое сердце.
Она нежно коснулась моей щеки рукой.
— Когда ты не можешь плакать, когда должен, эти слезы гниют и разлагаются в твоем сердце.
— Рейнхардт.
— Ты не мог плакать, когда должен был. Каждый день — это день, когда ты хочешь плакать.
— Поэтому.
— В конце концов, ты не замечаешь, что твое сердце разбито, потому что живешь такими днями.
Сдерживая что-то.
Сдерживая слезы.
Может быть, это только делает меня больным? Я посмотрел на Луну и тихо сказал:
— Слезы ничего не решают.
Почему у меня не было таких дней, когда я хотел плакать?
Если бы слезы могли что-то решить или облегчить, я бы не колебался.
Слезы — это просто слезы.
Есть предел печали, которую можно выплеснуть и облегчить слезами.
Рыдания служат лишь напоминанием о том, как жалко и больно твое положение.
Это лишь подтверждение того, как я болен.
Поэтому я не плакал.
Я думал, что слезы ничего не решат.
Я верил, что двигаться вперед — это единственное, что мне нужно делать, и я дошел до этого момента.
— Если иметь непоколебимое сердце — это условие для перехода на следующий этап, то нет необходимости плакать или изливать свои мысли, верно?
Если то, что сказал Ронан Арториус, было тем, что мне нужно, то слезы были еще более ненужными.
Луна покачала головой в ответ на мои слова.
— Ты неправильно понял слова Ронана.
— …
— Невозможно, чтобы сердце без эмоций и непоколебимое сердце были одним и тем же.
Разве сердце без эмоций не равнодушно, а не непоколебимо?
— …
— Это не значит, что нужно отказаться от этих эмоций.
Луна пристально смотрела мне в глаза.
— Я вижу в тебе отчаяние, страх, бездну и вину.
— И все же, несмотря на это, ты должен оставаться непоколебимым.
— Иметь ясный ум, даже сталкиваясь с этими эмоциями.
— Разве это не то состояние, к которому ты должен стремиться?
— Впереди тебя ждет страшная битва.
— Она непременно принесет еще больший страх и ужас, чем твоя нынешняя тревога и нетерпение.
— Если ты не сможешь иметь непоколебимое сердце из-за своей тревоги и нетерпения сейчас, то же самое будет и в будущих битвах.
Оставила ли она меня одного, чтобы пробудить во мне тревогу и нетерпение?
Если я не смогу использовать свою силу должным образом в своей нынешней тревоге, я не смогу сделать это и в более серьезном кризисе позже.
Как бы подготавливая меня.
Поэтому она оставила меня одного.
— Ты будешь тревожиться. Будешь нетерпелив. Твое сердце будет становиться все более отчаянным.
— И все же, несмотря на это, ты должен оставаться непоколебимым.
То, что я чувствую сейчас — тревогу и нетерпение, — все это одно и то же в конечном итоге.
В будущих битвах мне придется столкнуться с еще большим страхом и ужасом.
То, что я не могу сделать сейчас из-за тревоги и нетерпения, будет еще более невозможным позже.
Поэтому сейчас, в Резайре, я должен найти сердце, которое преодолевает страх, а не поддается ему.
— И еще.
Когда Луна опустила руку с моей щеки, она улыбнулась.
— Слезы ничего не решают, но именно поэтому они необходимы. Я надеюсь, что ты это поймешь.
Слезы ничего не решают. Именно поэтому они важны.
Мне казалось, что я когда-то понимал, что это значит.
Но я и тот, кем я был раньше, изменились настолько, что я не мог понять, что имела в виду Луна.
— Я думаю, что самое ненужное для человека на самом деле является тем, что ему больше всего необходимо, что делает его человеком, что-то очень важное.
— Я не уверен, что понимаю…
— Ох, ты забыл?
Луна улыбнулась.
— Все это время мы говорили о сердце.
Человеку не нужно иметь что-то, называемое сердцем.
Но может ли человек без сердца считаться человеком?
Я не мог понять слов Луны, но и не мог их отрицать.
В конце концов, мне нужно было преодолеть свою тревогу, нетерпение и страх.
Если я продолжу цепляться за безнадежную проблему, одновременно усиливая свою магическую силу, моя тревога только усилится.
Скорее, я чувствовал, что борьба с безнадежной проблемой в одиночку только усугубит ситуацию.
Поэтому я чувствовал необходимость немного дистанцироваться.
Мне нужно было немного отойти от множества проблем, которые одолевали мой ум.
Чем больше становилась срочность, тем больше срочности оставалось во мне.
Мне нужно было прояснить голову.
Я много разговаривал с Луной и Ронаном, но ничего существенно не изменилось.
Луна и Ронан по-прежнему оставляли меня наедине с моими мыслями. Они давали мне подсказки, но никогда не наблюдали за мной напрямую.
Однако, поняв до некоторой степени, чего хотят Луна и Ронан, я чувствовал, что неразумно ожидать от них, что они будут следить за мной.
Жизнь в горной деревне была занятой.
Жизнь в горной деревне начиналась еще до рассвета.
Ронан вел жителей на охоту с самого утра, и невозможно было сказать, когда он вернется. Луна должна была вставать еще раньше, чтобы приготовить завтрак и проводить его.
Жители, оставшиеся в деревне, тоже вставали на рассвете, чтобы работать в полях, и Луна не была исключением.
После полудня они стирали белье или рубили дрова; жители, оставшиеся в деревне, не сидели без дела.
Когда охотники возвращались, они собирались, чтобы свежевать добытых животных, сушить шкуры или коптить и делать колбасы, чтобы сохранить мясо. У них не было времени на праздность.
Их дни были спокойными, но насыщенными.
Хотя я чувствовал тревогу и беспокойство, будучи человеком, я не мог не сказать следующее.
— Эм... Мама.
— Мм?
— Мне кажется, я должен что-то делать. Может, есть что-то, чем я могу помочь…?
Быть гостем день или два — это нормально.
Однако, пробыв здесь почти двадцать дней и не помогая, я не мог больше терпеть угрызения совести.
От короля в Эдине до судьбы мира, а теперь помощь в работе в горной деревне — что, черт возьми, я делаю?
Я хотел избавиться от этого неприятного чувства, что я слишком зависим от гостеприимства жителей.
— Ты спрашиваешь раньше, чем я ожидала.
Луна улыбнулась и протянула мне ведро.
— Наполни его водой. До краев.
Что, черт возьми, я здесь делаю?