Пообедав с братьями и сёстрами, Генрих возвращался в гарнизон Храма.
Над землёй опустилась ночь.
Он шагал медленно, погружённый в мысли о словах старшей сестры.
Хотя она пригласила его на простой семейный обед, разговор вышел далеко за пределы блюд и воспоминаний.
«Я не согласна с Альфонсом, будто Империя нарочно бросает вас на опасные задания, — сказала она. — Но то, что вы на пределе — это правда.
Мы мало что можем изменить. Но ты — член королевской семьи Кернштадта. Ты не просто родной брат. Ты — важный талант, краеугольный камень будущего нашего народа.
Именно поэтому я хочу включить тебя в структуру командования Кернштадта. Не навсегда. Но если потребуется — ты будешь действовать с силами Храма, с Эллен Арториус и под руководством штаба.
Но помни: до того как ты стал учеником Храма, ты — наш брат. Часть королевской семьи.
А потому мы вправе принимать решения, касающиеся твоей безопасности.
Ты согласен, младший брат?»
Краеугольный камень.
Королевская кровь.
Брат.
Будущее.
Эти слова звенели в сердце Генриха, трепетно отзываясь в его душе.
Как он жаждал услышать это.
Разве возможно, чтобы несколько простых фраз заставили сердце биться с такой силой?
И всё же, несмотря на долгожданные слова, он чувствовал себя странно чужим. Как будто его действительно вновь приняли в семью — но не до конца.
Тьма окутывала гарнизон, и Генрих, не замечая этого, продолжал идти.
Да...
С такой силой невозможно остаться незамеченным.
Эта мысль пронзила его, и он внезапно остановился.
Как будто тормозя стремительно нарастающее в нём самомодовольство.
Он поднял глаза к ночному небу.
Вот оно.
Простое объяснение.
Он просто был... Один.
Так странно — ощущать волнение от слов, которых ты никогда раньше не слышал.
Его слишком рано лишили семьи. Слишком рано превратили в оружие.
Воспоминания о «королевской» жизни были тусклыми, почти забытыми.
Он не знал, что значит братская любовь в королевской семье.
Он тосковал по тому, чего никогда не знал. Это было пугающе.
Не бывает такой доброты без причины.
Даже между родными. Особенно между теми, кто носит титулы.
Его приняли обратно не потому, что скучали по брату.
А потому, что он стал полезен.
Сила. Влияние.
Это было нужно Луизе. Не он сам.
Она говорила, что хочет контролировать вопросы его безопасности.
На первый взгляд — логично. Он важная фигура, потенциальный лидер, один из тех, кто должен восстановить Кернштадт.
Но за её словами скрывался иной смысл.
Контроль над Генрихом.
Она хотела, чтобы решения касательно его участия в операциях принимала не Империя и не Храм. А она.
Чтобы никто не мог использовать Генриха без её разрешения.
Это был вопрос власти.
Сила Генриха была слишком значимой, чтобы оставлять её под чужим контролем.
Он становился стратегическим ресурсом.
Не братом. Не сыном.
Оружием.
И это не было уникально.
Вспомни Эллен Арториус.
Она — символ. Герой. Военная мощь, способная менять ход сражений.
Каждая армия хотела её на своей стороне.
Но она одна.
И если в двух местах одновременно начнутся операции, помочь сможет только одной стороне.
Вот почему право решать, куда направлять Эллен, означало власть над результатом войны.
Вот почему каждый шаг Эллен регулируется штабом.
С Генрихом было точно так же.
Прежде чем Эллен обрела свою реликвию, именно Генрих считался самым разрушительным бойцом.
И сейчас, в битве с множеством врагов, его сила сияла особенно ярко.
Поэтому Луиза так рьяно добивалась его включения в армию Кернштадта.
Не из братской любви.
Из стратегической необходимости.
Что же теперь?
Следовать ли за сестрой, которая использует фамильные узы как повод?
Она бы вспомнила о нём, если бы у него не было силы?
Какой может быть конец у брата, чьё единственное предназначение — быть использованным?
Армия, которая маршем идёт к спасению человечества, не должна разрываться изнутри из-за борьбы за контроль над бойцами.
Это глупо.
Даже очень глупо.
Нет времени на внутренние распри, когда все силы должны быть направлены на одну цель.
Генрих медленно шагал по гарнизону, устремив взгляд в небо.
В его глазах отразилась пустота и одиночество.
— ...Ху.
Он ничего не знал о братской любви.
Его слишком рано лишили права познать её.
Он ещё меньше понимал политику.
Слишком рано его от неё отстранили.
Следовать словам Луизы — или нет.
Для Генриха это был вопрос не просто сложный.
Он не знал, может ли вообще знать правильный ответ.
Когда он вернулся на базу Храма, атмосфера там была необычно оживлённой.
В самом центре базы на импровизированной сцене играл Раниан Сесор.
Звук гитары разливался мягко, словно дышал вместе с ночным ветром.
Солдаты, рыцари, ученики — все, кто проходил мимо, останавливались, чтобы послушать.
Раниан Сесор, руководитель военного оркестра, странствующий музыкант последнего марша человечества.
Он играл, пел и сочинял — почти на каждом инструменте.
Если бы времена были другими, если бы он окончил Храм в мирные годы —
он, без сомнения, стал бы великим дирижёром, известным на весь континент.
Но сейчас его музыка служила иной цели:
утешать тех, кто потерял дом, родных, прежнюю жизнь.
Дар, никак не связанный с боем.
И всё же — незаменимый.
Генрих хорошо знал силу этой музыки.
Он слышал, как она обволакивает сердце после тьмы Врат.
Музыка она не сражалась, не разрушала, но успокаивала сердце.
Может быть, именно такой дар был нужнее всего.
Сегодня Раниан пел песню о мире.
О том, что он когда-нибудь наступит.
Слова были просты, но трогали.
После Врат он написал множество песен. Некоторые — о победе Эллен над Королём Демонов Валиером.
Но однажды, увидев, как Эллен побледнела и её стошнило, услышав песню о себе, он перестал.
С тех пор — ни одной песни с ней в главной роли.
Может, из уважения. Может, из страха.
Он просто понял — Эллен не хотела быть героем в чьих-то балладах.
Генрих заметил Эллен в углу — она сидела на деревянном ящике, будто стараясь остаться незамеченной.
Внимательно слушала.
На её шее висело ожерелье — раньше такого у неё не было.
Она держала его рукой, как что-то дорогое.
Стал ли её груз хоть чуть легче?
Генрих тоже нес тяжёлое бремя.
Но бремя Эллен…
Это был вес, который не может вынести один человек.
И вдруг он заметил:
Люди слушали музыку — но украдкой поглядывали на Эллен.
На её коленях кто-то был.
— Кошка? — удивился он.
Чёрный кот устроился у неё на коленях, лениво поглядывая на проходящих.
Эллен медленно гладила его, как будто это было единственное, что она чувствовала.
— О, ты уже здесь.
Коно Линт подошёл, по-прежнему с тем же лёгким выражением лица.
— Ты, наверное, не в курсе, — сказал он. — Тут был целый переполох из-за этого кота. Просто взял и появился откуда-то.
— Правда?
— С тех пор как Эллен вернулась, она только за ней и таскается.
Не знаю, понимает ли Эллен, кто она такая… Но, по-моему, ей это нравится.
Коно Линт взглянул на Эллен с сочувствием.
В Королевском классе знали — Эллен не из стали.
Она — самая уязвимая.
Самая сломленная.
И только единицы могли это понять.
Эллен продолжала гладить кота, который, казалось, чувствовал себя с ней в полной безопасности.
Он спокойно смотрел на гарнизон, как будто знал, что его принимают.
— Кто-то, может, тайком его держал. Или он сам откуда-то пришёл.
Но если всем от этого лучше… Почему нет?
— Думаешь, Эллен будет о нём заботиться? — спросил Генрих.
— У неё вряд ли найдётся время. Но кто-то ведь может помочь, верно?
— Да…
Пусть даже это мелочь — но у Эллен появилось что-то, на чём она могла сосредоточиться.
Что-то своё.
Может, это всё, что имеет значение.
Генрих смотрел на неё.
Этот образ — Эллен, прижимающая к себе кошку — казался ему неестественным, почти нереальным.
Но ещё более странным был сам кот.
Он смотрел прямо на Генриха.
Пронзительно, проницательно.
Будто анализировал его.
Генрих почувствовал, как по спине пробежал холод.
Это было животное, но ощущение от его взгляда было слишком… разумным.
«О чём я думаю вообще?».
Генрих хмыкнул.
Он знал, что это — всего лишь усталость.
Слишком насыщенный день.
Вот и мерещится.
Музыка продолжала звучать.
Он не хотел мешать Эллен, которая, похоже, впервые за долгое время была спокойна.
— Мяу.
Кошка тихо подала голос. Эллен бездумно кивнула и почесала её под подбородком.
Любовь ли это? Сложно сказать.
Но они явно привязались друг к другу.
Что бы это ни было — музыка Раниана, кошка, ожерелье —
если это приносило тепло в холодный гарнизон,
Генрих считал, что это хорошо.
Коно похлопал его по плечу:
— Кстати, сегодня пришло письмо. Мы с ребятами собираемся вскрыть его вместе. Как насчёт присоединиться?
— Звучит отлично.
Генрих кивнул.
Ночь окутывала гарнизон звуками музыки, тихим кошачьим мяуканьем — и лёгкой надеждой.