Бертус обычно перемещался между Имперской армией и союзными войсками, но на этот раз всё было иначе — он наблюдал за битвой от начала и до конца.
Несмотря на настойчивые просьбы советников вернуться в штаб из-за опасности, император остался на месте. Он видел всё — монстров, мчавшихся по полю брани, вспышки заклинаний, тела павших людей и чудовищ.
— Шесть минут и сорок семь секунд… — тихо произнёс он.
Перед Бертусом стояли эрцгерцог Сент-Оуэн, главный исследователь проекта, и Аделия — та, кто сыграла ключевую роль в создании Титана. Оба они ещё не знали о трагедии, случившейся с их бывшими одноклассниками.
— В масштабах войны это ничтожно короткое время, — сказал Бертус, глядя на стылое поле. — Но удивительно, как много может измениться за какие-то минуты. Или, может быть, в этом и заключается сама суть войны.
Аделия, едва сдерживая дрожь, заговорила умоляющим голосом:
— Я постараюсь продлить время активации, Ваше Величество…
— Я не виню тебя, — мягко ответил Бертус. — Всё прошло прекрасно. Нет… блестяще. Если Титан будет работать слишком долго и получит необратимые повреждения — это куда страшнее. Лучше использовать его короткими, но мощными рывками.
— Это… так, — тихо ответила она.
— У нас нет ресурсов на создание второго Титана. Если этот будет уничтожен, нового не будет, — продолжил император.
Этот проект был не просто военным предприятием — это было пари на судьбу человечества.
Ресурсы, вложенные в создание боевого оружия такого уровня, превзошли всё, что могла себе позволить даже Империя в эпоху расцвета.
И всё же, когда на кону стояла судьба мира, император доверил реализацию проекта двадцатилетней волшебнице с блестящим умом — и, быть может, слишком хрупким сердцем.
На создание второго голема не хватило бы даже материалов, которых требовалось вдвое меньше, чем для нынешнего Титана.
Если этот механизм разрушится безвозвратно, повторить его будет невозможно.
Аделия опустила взгляд. Мысль о том, что при чуть большей активации можно было бы спасти больше людей, не давала ей покоя.
Но слова Бертуса ясно дали понять: материалы важнее людей.
Титан — не человек.
И всё же, если бы пришлось выбрать между сохранением боевой машины и целой дивизией союзников, выбор был бы очевиден.
Такова была жестокая логика войны — и она же была реальностью, которую нельзя было отрицать.
Бертус перевёл взгляд на эрцгерцога Сент-Оуэна:
— Каков уровень повреждений?
— Примерно четырнадцать процентов внешнего каркаса, Ваше Величество, — отчеканил тот.
Император нахмурился.
— Слишком много.
Он был активен меньше семи минут, а уже получил такие повреждения.
— Титан был спроектирован с разделением на внутреннюю и внешнюю броню, — объяснил эрцгерцог. — Внешняя часть — своего рода буферная рама, защищающая внутренний каркас. Пока внутренний слой цел, внешняя броня может быть разрушена и восстановлена автоматически. Можно сказать, он носит «пластинчатые доспехи», которые умеют чинить себя сами.
— Вот как… значит, ремонт возможен, — облегчённо выдохнул Бертус.
Голем был рассчитан не на короткие сражения, а на долгие кампании. Его огромная масса могла разрушить самого себя, если не было особых мер.
Поэтому экзоскелет-буфер был не просто защитой — он был жизненно необходим.
Услышав объяснение, Бертус чуть расслабился: слишком дорогое оружие, чтобы позволить ему сгореть за одно сражение.
— В любом случае, — сказал он, — надеюсь, вы оба продолжите улучшать и поддерживать Титана.
— Да, Ваше Величество.
— Да, сэр!
Когда они ответили, Бертус коротко кивнул и, немного помедлив, добавил:
— Ваша светлость, задержитесь. Я хочу поговорить.
— Как прикажете, Ваше Величество.
Аделия поклонилась и вышла.
В палатке остались только император и герцог Сент-Оуэн.
Издали доносились глухие крики монстров. Оккупация Серандии ещё не завершилась — требовалось как минимум три дня, чтобы очистить окрестности и обустроить гарнизон.
Конец долгого марша и тяжёлой битвы был только началом другой — битвы за восстановление.
Некоторое время они молчали.
Тишина палатки перемежалась глухими стонами ветра.
Бертус, не поднимая взгляда, произнёс:
— Ваша светлость… как вы думаете, Титан можно было бы построить лучше, если бы Харриет была здесь?
— …
— Что вы скажете?
При упоминании имени младшей дочери герцог замер. Его лицо осталось бесстрастным, но глаза на миг дрогнули.
Харриет де Сент-Оуэн.
Имя, которое нельзя было произносить без тени в голосе.
Для герцога оно значило столько же боли, сколько и стыда.
Он потерял дочь — не смертью, а выбором.
Её уход с Королём Демонов стал пятном, которое навсегда легло на его имя.
— Не знаю, — наконец сказал он. — Всё зависит от того, что вы имеете в виду под «лучше». Если — больше времени работы, больше оружия, прочнее броня… тогда, возможно. Но если вы спрашиваете, можно ли сделать его «лучше» в другом смысле — я не уверен. Возможно, то, что быстро ломается, просто не должно жить дольше.
Бертус слабо усмехнулся.
— Значит, Титан не нуждается в улучшении.
— Если вы хотите услышать, что это оправдание некомпетентного инженера, — сухо ответил герцог, — я не стану спорить.
— Вовсе нет, — Бертус слегка откинулся на спинку кресла. — Просто рассуждаю.
Он скрестил руки и задумчиво посмотрел в потолок.
— Причина, по которой я поднял эту тему, проста. Я хотел бы наградить вас — всех, кто участвовал в создании Титана, — по заслугам.
Император щёлкнул языком.
— Я могу наградить Аделию, но не вас, ваша светлость. Не вас и не ваших магов.
— Я понимаю, Ваше Величество, — спокойно ответил герцог.
Грех, который нельзя смыть.
Даже если есть сомнение, было ли это грехом — люди считают, что было.
Титан был создан не одной Аделией, но лишь ей дозволено было нести славу.
Все знали, что в проекте использовались технологии герцогства Сент-Оуэна, но признать это открыто — значило напомнить всем, что именно эти знания когда-то помогли Королю Демонов.
— После войны, — продолжил герцог, — можно будет говорить о наградах и заслугах. Сейчас это не имеет смысла. К тому же… если люди узнают, что один из ключей к Титану принадлежит мне, — они испугаются.
— Верно, — усмехнулся Бертус. — А напуганные люди творят странные вещи. Если их направить, они создают империю. А если дать волю — они сжигают дома соседей, подозревая их в убийстве.
— Например, как мы вторглись в Даркленд, не задумываясь, нападали ли они первыми, — тихо заметил герцог.
— Именно, — ответил император. — Неважно, виновен ли сосед. Толпа всё равно подожжёт его дом.
— Похоже, всё в этом мире работает именно так, — сказал Сент-Оуэн, и в его голосе не было ни злости, ни скорби — только усталость.
— Берегите свою палатку, герцогство Святого Оуэна, — тихо сказал Бертус.
— Союзные армии сегодня видели, как Титан сокрушил монстра. Они знают, что один из ключей — в ваших руках.
— Ваша милость… — Эрцгерцог слегка склонил голову.
— Остерегайтесь испуганных людей, — продолжил император. — Это всё, что я могу сказать.
Испуганные люди.
Те, кто когда-то преклонялся перед эрцгерцогом, теперь страшились его.
Когда-то толпы, охваченные страхом, вырезали целые семьи, обвинённые в связях с Культом Бога Демонов.
Теперь этот же страх обращался против Сент-Оуэна — человека, чьи знания создали Титана, но чья фамилия была омрачена именем дочери.
Император понимал: чем больше герцог помогает человечеству, тем сильнее его боятся.
Титан стал символом победы — и в то же время напоминанием о том, что у герцога может быть сила, превосходящая человеческую.
Напуганные люди способны на безумные поступки. Бертус лишь предупредил об этом.
— Я не могу дать вам награды, — произнёс он. — В конце концов, вы и ваши маги — лишь «прощённые преступники» в глазах многих.
Он сделал паузу и, чуть смягчив голос, добавил:
— Но если пожелаете, можете вернуться в своё герцогство.
— Мне следует оставить ключ от Титана, — спокойно ответил Сент-Оуэн.
— …Да, другого выхода нет, — кивнул Бертус.
Император не мог вознаградить герцога — но мог дать ему выбор.
Выбор уйти с поля, покинуть войну, уйти от ненависти и страха.
Его честь всё равно никто не признает, а впереди — лишь зависть, презрение и шёпот о грехах.
Союзные армии даже обрадовались бы его отступлению:
опасный человек, создавший оружие, равное богу, покинет фронт.
Даже если это ослабит силы, даже если другие маги украдут его знания — кто станет жалеть об этом?
Перед лицом смерти любая слава теряет смысл.
С точки зрения Бертуса, это была великодушная уступка.
Но герцог не колебался долго.
— Ваше Величество, — сказал он спокойно, — я знаю, что многие обижаются на меня.
Я знаю и то, что многие боятся меня.
За всё это время я выслушал бесчисленные слова ненависти и презрения, но ни разу не стал оправдываться.
Он поднял взгляд и встретился с глазами императора.
— Однако это не значит, что я признал себя виновным.
У меня нет ни капли чувства вины.
Несправедливая ненависть и ложное обвинение не могут повлиять на мои решения.
Честь живёт во мне, и только я могу судить, запятнана ли она.
Голос его был спокоен, но каждое слово звенело, как сталь.
— Даже если они ненавидят меня, я поступаю по своей чести и убеждениям.
Я вступил в войну не ради искупления грехов дочери, как не создавал Титана ради славы.
Я служу Империи, потому что считаю это правильным.
Пока цель войны праведна — я и мои люди будем стоять до конца.
Он слегка улыбнулся, почти невидимо.
— Это старое учение моего дома. Я лишь следую ему.
Иди праведным путём.
Таков был девиз семьи Сент-Оуэнов — и герцог следовал ему с непоколебимой твёрдостью.
Император смотрел на него — с уважением, в котором таилась доля непонимания.
Пока человек не признаёт своих ошибок, они не становятся грехами.
Мир может требовать раскаяния, но тот, кто верит в своё право, не склонит голову.
Сент-Оуэн не чувствовал ни вины, ни сомнения.
Эта война была справедливой — и потому он продолжал сражаться.
Таков был человек, чья дочь когда-то последовала за Королём Демонов.
Разве Харриет де Сент-Оуэн не жила по тем же принципам?
— Если это твоё решение, — тихо сказал Бертус, — я рад. Но не обещаю, что смогу защитить тебя и твоих солдат.
— Всё в порядке, Ваше Величество, — спокойно ответил герцог.
Он говорил так, будто уже принял всё, что ждёт его впереди.
Император дал ему шанс — но герцог от него отказался.
И теперь, если на него обрушатся последствия его выбора, он примет их без колебаний.
— Похоже, наш разговор подошёл к концу, — сказал Бертус. — Я рассчитываю на продолжение нашего сотрудничества.
— Разумеется, Ваше Величество.
Император посмотрел ему вслед.
Этот человек не просил ни милости, ни прощения.
Можно ли назвать его гордецом? Или просто человеком, для которого честь важнее жизни?
Бертус не знал. Он только отметил про себя: истинная аристократия — вот она, перед ним.
И в то же время она казалась ему странно далёкой, чуждой, почти нереальной.
— Ещё одно, — вдруг сказал он.
Герцог, уже собиравшийся выйти, остановился.
— Могу задать последний, дерзкий вопрос?
— Конечно, Ваше Величество.
— Вы считаете, что плохо воспитали дочь?
Бертус внимательно смотрел на него.
Он хотел понять — что думает этот человек, который никогда не признавал своих ошибок?
Считает ли он грехи дочери её личными? Или действительно верит, что она не виновна?
Некоторое время Сент-Оуэн молчал, не оборачиваясь.
Потом произнёс спокойно, почти устало:
— Возможно, я действительно плохо её воспитал.
Бертус поднял брови. Это был ответ, которого он не ожидал.
— Однако, — добавил герцог, — она не выросла плохим человеком.
Эти слова прозвучали тихо, но в них было больше силы, чем в крике.
Император невольно улыбнулся.
— Ха… ха-ха… ха-ха-ха, — рассмеялся он, покачав головой.
Это была опасная фраза.
Сказать такое перед императором — почти признаться в сочувствии к врагу.
Ведь его дочь последовала за Королём Демонов.
Но, несмотря на всё, герцог верил: она поступила так не из зла, а из убеждения.
Он верил её словам — тем самым, которые она произнесла в тот день, когда раскололось небо.
Он знал: если бы она могла прожить жизнь снова, она бы сделала тот же выбор.
И потому он не мог считать себя плохим отцом.
Бертус молча смотрел на него и, наконец, тихо сказал:
— На самом деле… я тоже так думаю.