В гарнизоне шёл шумный пир, и, разумеется, банкет устроили и в штабе, где всем заправлял Бертус.
Эллен Арториус тоже была приглашена, но отказалась, предпочтя остаться в казармах. Она проводила время с котёнком, словно праздник её вовсе не привлекал.
А вот Генрих, без сомнения, имел право встретиться с Императором — ведь именно он был тем, кто собственноручно вершил славу на поле боя. Пусть Храм давно канул в небытие, но Генрих оставался одноклассником Бертуса и теперь командовал одной из самых значимых сил союзной армии.
Когда Генрих попросил о встрече, Бертус незаметно вышел из зала пира и повёл его в казармы, которые использовал, приезжая в гарнизон.
— Выпил? — с лёгкой усмешкой спросил он. — Ну, день ведь праздничный.
Генрих неловко опустился на колено, кивнув.
— Да, Ваше Величество. Совсем немного…
— Расслабься, — махнул рукой Бертус. — Здесь мы вдвоём.
— Хорошо.
— Садись.
Генрих сел туда, куда указал Император. Пусть человечество стояло на краю гибели, но Бертус оставался Императором, и сам факт, что он мог вот так просто позвать его и сидеть с ним лицом к лицу, казался Генриху невероятным. Хотя, пожалуй, дни Храма и тогдашние встречи с ним поражали ещё сильнее.
Бертус открыл бутылку вина, плеснул немного в кубок перед Генрихом и налил себе.
— Хороший день. Значит, у нас нет причин не выпить вместе. Тем более ты уже начал.
— Благодарю, — выдохнул Генрих, отпив глоток. Горькая улыбка скользнула по его губам: то же посредственное вино, что подавали в штабе. Неужели теперь даже Император пил лишь это?
Бертус сделал глоток, глубоко вздохнул.
— Было бы неплохо, если бы всё и дальше шло так же.
— Да, — кивнул Генрих. — Было бы.
Взгляд Императора упирался куда-то в дальние горы, словно он и не видел их вовсе. Если бы каждый день был таким… Если бы все бои впереди оказались столь лёгкими. Но оба знали: это невозможно. Настоящая война с огромными варп-вратами принесла бы иные жертвы. Первая лёгкая победа могла лишь усыпить бдительность союзников.
Но Генрих не задавался такими мыслями. Ему велели сражаться — он сражался. Всё остальное не имело для него значения. И всё же сегодня он позволил себе дерзость: в полупьяном виде вызвал Императора на откровенный разговор.
— Значит, ты не просто хотел взглянуть на меня после стольких лет, — заметил Бертус. — Есть что-то, что тебя мучает?
Генрих замялся, потом кивнул.
— Да. Есть проблема, которую я не понимаю. И я подумал… вы могли бы знать.
— Проблема?
— Что бы вы сделали, окажись вы на моём месте?
— Хм? — Бертус нахмурился. — Слишком абстрактно. О чём ты?
— Я не могу сказать впрямую. Это… слишком тяжёлое дело. Но если бы вы были мной… какой путь выбрали бы?
Братья презирали его. Его положение росло вопреки его воле. Что ему делать с этой силой, которую он не искал, но которая всё больше выделяла его из всех? Оставаться в армии? Уходить? Любой выбор грозил бедой.
Генрих смотрел на Императора почти умоляюще:
— Кажется, что бы я ни сделал, всё будет неправильно. Вот почему… единственный, к кому я могу обратиться, это вы.
Бертус покрутил кубок в руках, разглядывая тёмную жидкость, и произнёс:
— Ты знаешь, почему твоя сестра Луиза перевела тебя в армию Кернштадта?
— Догадываюсь.
— Она и не думала подчиняться верховному командованию. Ей нужно было иметь в руках кого-то, кем можно владеть.
Генрих и сам это понимал.
— Смешно обсуждать, что будет после войны, — продолжил Бертус. — Но ты уже сейчас становишься фигурой, с которой будут считаться. Рано или поздно ты займёшь заметное место в королевской семье Шварц. Это естественный ход вещей.
— И что мне делать?
— Я не знаю. Я не могу знать, потому что не знаю, чего ты сам хочешь. Но… я могу сказать, чего стоит ждать.
Генрих напрягся.
— И чего же?
Бертус посмотрел прямо ему в глаза.
— Твои братья и сёстры, вероятно, попытаются убить тебя. Во время войны или после неё.
Генрих замер, ошарашенно глядя на Императора. Письмо… неизвестный предупреждал его теми же словами. Но услышать это от Бертуса…
— Почему? — сдавленно выдохнул он. — За что? Что я сделал?
— Генрих, успокойся и выслушай.
Император отставил кубок, нахмурился.
— Возможно, ты бастард. Внебрачный сын.
Слова ударили как гром. Генрих вытаращил глаза, губы задрожали.
— Это… это невозможно… Не лгите. Перестаньте!
— Я сказал: «возможно», — ровно произнёс Бертус. — Но ты сам понимаешь, что это многое объяснило бы.
Ненависть. Презрение. Отвращение, с которым он сталкивался всю жизнь. Если правда в том, что он незаконнорождённый, то всё становилось на свои места.
Генрих уставился на кубок, лицо его застыло каменной маской.
Генрих вышел из штаба, пошатываясь.
Сволочь.
Это слово, которого он никогда не знал, теперь засело в сердце, не давая покоя.
Бертус говорил лишь о возможности, но Генрих чувствовал, как всё внутри него складывается в мрачную картину. Его пробуждённая в детстве сила. Смерть братьев и сестёр в пожаре. Отправка в Храм в восемь лет вместо Королевской академии. Презрение и игнорирование, с которыми он сталкивался даже сейчас, несмотря на воинские заслуги.
Не несчастный случай, а убийство ребёнком?
Не герой, а всего лишь бастард, случайно оказавшийся на виду?
Его положение в королевской семье Шварц всегда было шатким. Разве не было трудно принять того, кто в детстве стал причиной гибели двух братьев и сестёр?
Если так — то почему его не убили тогда же, после той трагедии?
Почему оставили жить и лишь сослали в храм?
Холодные взгляды родителей, братьев и сестёр — всё это возвращалось к нему, как смутные, отрывочные воспоминания о детстве. Может, они ненавидели его ещё до той аварии? Может, сама их ненависть и превратила его в нечто сверхъестественное?
Не жестокое ли обращение братьев и сестёр стало корнем его странной силы — ещё до того, как он сам научился помнить?
Генрих прошёл через оживлённую территорию союза и, шатаясь, вернулся к казармам Кернштадта.
Прежде чем он осознал это, до него донеслись звуки салютов и радостные возгласы, обращённые к нему. Обычно он махнул бы рукой и улыбнулся, но сегодня сил на это не оставалось.
— Итак… что же мне делать? — прошептал он.
Если подтвердится, что он — незаконнорожденный, значит, слухи о том, что семья Шварц давно желает его смерти, окажутся правдой.
Это случится после войны — или, возможно, ещё во время неё.
— Если ты попросишь, я смогу тебя защитить, — сказал Бертус. — Но тут есть трудность. Луиза фон Шварц забрала тебя. Вернуть тебя — значит отменить её решение. Она станет сопротивляться.
«Действительно?..»
— Она может усомниться в моих намерениях. Для тебя естественно стать героем войны, твой вклад хоть и не так велик, как у Эллен, но всё же значителен. Луиза может заявить, что я пытаюсь использовать тебя в своих целях. Даже если таких намерений у меня нет, она всё равно подаст это так, будто они есть. Я лишь дал бы ей предлог для вмешательства во внутренние дела.
Да, Император мог его защитить.
Но тогда вся тяжесть ответственности легла бы на самого Императора.
— И скорее всего, это подвергло бы твою жизнь ещё большей опасности, — заключил Бертус.
— …Полагаю, да, — слабо отозвался Генрих.
— Оставаться в армии Кернштадта тоже рискованно: ты всегда будешь под прицелом. А если решишь спрятаться в храмовом гарнизоне — тебя заподозрят в собственных тайных замыслах… Хм. Ситуация непростая.
Сволочь.
Если это правда — у него нет выхода, кроме смерти.
Братья и сёстры попытаются убить его.
Императорская защита не спасёт.
Даже в рядах армии его настигнет гибель.
Пока он принадлежит этому союзу, пока он остаётся тем, кем является, — убийцы из числа его же семьи будут ждать момента.
«Что мне делать?..»
— Генрих.
— Да?
— Разве это не очевидно? — Бертус пожал плечами. — Чтобы жить, нужно убивать.
Генрих молчал.
— Мы убиваем монстров, чтобы выжить. Какая разница? — продолжал Император. — Конечно, если в живых останешься только ты, а все остальные члены дома Шварц падут, мир погрузится в хаос. Я этого не хочу. Хаос в альянсе столь же опасен, как и твоя смерть.
Если ради выживания Генриху придётся устранить братьев и сестёр, готовящих заговор, это породит смуту в альянсе.
— Но чтобы выжить, — сказал Бертус, — нужно действовать. Как именно — решать тебе.
Он дал понять: помочь открыто не сможет, но и мешать не станет.
Армия здесь тоже стояла ради жизни.
И если Генрих хочет жить, он обязан что-то предпринять.
Но что, если он и правда ублюдок?
Что, если письмо и слова Бертуса не ложь?
Если братья и сёстры действительно хотят его смерти?
Значит ли это, что ему придётся убить их, чтобы спастись?
Но он не хотел ни умирать, ни убивать.
Он хотел лишь одного — чтобы к нему относились как к брату.
Но обстоятельства лишали его выбора.
Такого не должно было случиться.
Бесцельно он двинулся к штабу армии Кернштадта.
Пир ещё продолжался, шумный смех и звон бокалов доносились из шатра. Генрих не хотел никого видеть. Он обогнул штаб, собираясь вернуться в палатку.
У него не было плана. Ни уверенности, ни надежды.
Он даже думал, что смерть была бы избавлением.
— Где ты был?
Он остановился и обернулся на голос.
— Брат.
Перед ним стояли старший сын и наследник семьи Шварц, Герман, и второй сын — Альфонс. То ли они вышли подышать воздухом, то ли вели разговор наедине.
Альфонс смотрел на него вызывающе, Герман же — так, будто он вовсе был пустым местом.
— Я заходил в генеральный штаб, — ответил Генрих.
— Зачем? — холодный вопрос Германа прозвучал как допрос.
Разве только потому, что он был незаконнорожденным, его всегда так встречали?
Его родословная была «наполовину чистой» — и уже за это он был обречён на вечные подозрения и суровые взгляды.
С одной стороны — пренебрежение, с другой — презрение.
— К другу, — коротко ответил он.
— К какому другу? — Герман прищурился.
— К Его Величеству Императору.
В штабе никто иной и не мог называться другом.
Альфонс расхохотался, язвительно и зло:
— Ого! Наш младший теперь кичится дружбой с самим Императором?
Генрих выдержал его насмешку и спокойно сказал:
— Я так не думаю. Но, похоже, Император считает именно так.
— …Хм. — Насмешливое лицо Альфонса вдруг потемнело. Он явно не ожидал такого ответа.
— Ты стал дерзким, братишка, — процедил Герман. — Пусть ты и важный союзный ресурс, но ты прежде всего принадлежишь семье Шварц. Даже если называешь Императора другом, твой визит к нему должен был быть согласован со мной или со старшей сестрой.
Иными словами, каждый его шаг должен был находиться под их контролем.
Да, в этом было зерно правды: поступки Генриха могли иметь политический вес. Но почему его считали братом только тогда, когда речь шла о выгоде?
Он хотел спросить их прямо: если они замышляют его смерть, можно ли вообще говорить с ними как с братьями?
— Не веди себя опрометчиво, — сказал Герман. — Даже в день победы, как член королевской семьи, обязан вести себя достойно. Иначе вызовешь ненужные недоразумения.
Недоразумения?
Какие недоразумения?
Они ведь лишь прятали за холодной маской свои настоящие намерения.
Слова Германа, смешки Альфонса — всё это было слишком знакомо.
Генрих поднял на них твёрдый взгляд.
— Братья.
— Довольно. Заходи внутрь… — начал Герман.
— Я бастард?
— !
— Что?
Он должен был услышать это из их уст. Должен был убедиться, что догадки — правда.