Предположение о том, что Генрих мог быть незаконнорожденным ребёнком, оставалось лишь догадкой.
Однако в таком свете разрозненные нити событий складывались в единую картину.
Почему его не отправили в академию Кернштадта?
Зачем хотели убить того, кто постепенно становился героем?
Если Генрих действительно был незаконнорожденным, он всё равно мог рассматриваться как потенциальный наследник престола, стоящий даже выше благородной Луизы фон Шварц.
Такое положение было бы абсолютно невыносимым для чистокровной королевской семьи.
— Если это правда, — сказала Шарлотта, — то Генрих сам, скорее всего, не знает об этом.
Правду установить было невозможно.
— Нынешняя королева Кернштадта, Соленнин, — продолжила она, — женщина крайне щепетильная. Её одержимость этикетом, достоинством и придворными манерами не знает границ. Представь только, если бы до неё дошли такие слухи… Я не видела её лично, но слышала достаточно.
Королева вассального государства с претензией на величие, будто её этикет превосходил даже имперский. Но все понимали: это был лишь фасад.
— Для неё одного лишь слуха о незаконнорожденном ребёнке хватило бы, чтобы потерять рассудок. А если бы такие слухи распространились по свету… боюсь, она скорее наложила бы на себя руки.
— Тогда, может быть, она просто признала его как своего?
— Убить и избавиться было бы проще, — покачала головой Шарлотта. — Но король Константин фон Шварц известен упрямым нравом. Он мог проявить такую же жёсткость и в этом вопросе. Признать — да. Полюбить — нет.
Закончив рассказ, Шарлотта допила остатки чая и устало выдохнула.
— В конце концов, всё это лишь догадки. Может, он вовсе не внебрачный ребёнок, а братья просто обожали друг друга так сильно, что не могли не ненавидеть младшего.
Она подчёркивала: это только предположение, пусть и правдоподобное. Но сама возможность была слишком жестокой, потому что казалась близкой к истине.
Мог бы Генрих принять её? Поверить в такое?
Ты незаконнорожденный.
Твои братья и сёстры должны убить тебя, пока ты не стал героем и не затмил их. Ты уже виновен в смерти двоих из них, чистокровных наследников. Как они могли не ненавидеть тебя?
А теперь он стал ещё и сильным, окружённым ореолом героя.
Он должен был тихо прозябать в стенах Храма, вне поля зрения. Но вместо этого обстоятельства вынудили семью обращаться с ним как с равным.
Этого было достаточно, чтобы сломить их дух.
— Похоже, у меня нет выбора, кроме как сказать Генриху прямо: он погибнет, если не встанет на мою сторону. Потому что он незаконнорожденный, — произнёс я.
— Вероятно, так и есть… — мягко ответила Шарлотта, и её губы тронула слабая улыбка.
Ночная беседа подошла к концу.
Я не получил окончательного ответа, но понял главное: путь был определён.
Мы поели, выпили чай. И всё же в нас с Шарлоттой оставалась странная неудовлетворённость. Может быть, потому что впервые за долгое время мы просто разговаривали по-настоящему.
Мы ещё долго сидели на террасе, не зная, чем заняться.
— Пойдём прогуляемся? — предложил я.
— А? Да… Конечно! — Шарлотта закивала слишком поспешно, словно ждала этих слов.
Мы покинули замок и вышли на равнину на окраине Лазака.
Слева тянулся сам город, справа — лагерь беженцев.
Вдали двигались огоньки факелов: люди, которых мы считали частью группы линчевателей, бродили там, неся караул.
Шарлотта изначально планировала очистить этих испорченных людей и создать новую группу, когда придёт время. Это было жестоко не потому, что она использовала их, а потому, что их падение было следствием их же собственных решений.
Они сами ступили в трясину — и теперь должны были принять наказание, даже не осознавая его.
Она слишком хорошо знала, как люди поведут себя в определённых условиях. Всегда находились те, кто скатывался в грязь добровольно, и другие лишь продолжали этот круг.
В этом и заключалась жестокость её метода.
Мы больше не привозили выживших с континента.
Население Эдины теперь не увеличивалось.
Нам оставалось лишь управлять теми, кто уже был спасён.
Да, мы вытащили многих. Но по сравнению с числом погибших — это была лишь горстка.
А последствия этого выбора привели к цепочке событий, за которыми последовали вещи, немыслимые в иных обстоятельствах.
Мы шли рядом и молча наблюдали за мерцанием факелов в лагере.
— Как дела в управлении? Справляешься? — спросил я.
— Не уверена, что это можно назвать «справляюсь», но… я понемногу начинаю видеть картину целиком. Постепенно станет лучше.
— Это облегчение.
Иного пути и не было: оставалось только улучшать.
Хотя слова звучали обнадёживающе, я понимал — всё настолько ужасно, что хуже уже не придумаешь. Может, я был слишком пессимистичен?
— Самое главное — демоны не жалуются. В обычной ситуации сопротивление с их стороны было бы куда сильнее, чем со стороны людей.
— Верно.
Они подчинялись лишь потому, что так велел Король Демонов.
В этом заключалась странность и одновременно совершенство его власти.
Элерис как-то говорила: будучи архидемоном, она правила безраздельно, пока её не сверг собственный сын, единственный, кто смог бросить вызов.
Король Демонов. И Принцесса.
Шарлотта, ставшая моим регентом.
Неужели всё это было предопределено с нашей первой встречи?
— Шарлотта…
— Хм?
— Я почти не помню, как жил в мире демонов как принц.
Она остановилась и посмотрела на меня.
— Я оказался в мире людей, зная лишь то, что я сын Валира, Короля Демонов.
— …
— И когда я встретил тебя, я не знал, кто ты.
Я замолчал на секунду, затем продолжил:
— Я не стану оправдываться, говоря, что у меня не было выбора. Но должен извиниться. За всю ту ложь, что я говорил тебе.
Шарлотта молча слушала.
— Я действительно сожалею.
Я не знал, как правильно извиниться, чтобы передать всю искренность. Одного предложения явно было мало. Но откладывать дальше было нельзя.
Шарлотта улыбнулась, глядя на меня:
— Три раза.
— Три раза?
— В замке Короля Демонов. В Весеннем дворце. И вот сейчас.
Я понял: речь шла о трёх случаях, когда я спасал её.
— Кажется, мир сам стремится меня убить, — тихо сказала она. — Но каждый раз ты оказываешься рядом и вытаскиваешь меня. Интересно, придёт ли ещё день, когда мне придётся умереть?
Ночь была беззвёздной, скрытой облаками.
— Ты странный, — прошептала она. — Ты должен ненавидеть меня.
— Ненавидеть?
— Да.
Шарлотта подняла взгляд к небу.
— Я не могла доверять тебе, даже когда ты спасал меня. Я проклинала тебя, хотя ты действовал с чистыми намерениями.
Я знал, что так и будет. Ложь и недомолвки воздвигли башню недоверия, которая казалась прочнее истины.
— У меня не было выбора, — сказал я.
Шарлотта горько улыбнулась.
— Ты столько раз спасал меня, а я всё равно не доверяла. И если бы ты винил меня в этом, я не могла бы возразить.
— Я сделал то, что должен был. А ты поступила так, как могла в той ситуации.
— Разве это не огромная разница? — тихо ответила она.
— Это то, чего я никогда не могла сделать, — сказала Шарлотта. — И всякий раз, когда я понимаю, что ты всё ещё ни в чём меня не винишь, это кажется странным.
— Что я? — я горько усмехнулся. — Я ничего для тебя не сделал. Всегда принимал твою помощь, а в ответ… столкнул тебя в бездну в самый ответственный момент. И всё же ты спасала меня, словно это было естественно.
— Я не знаю.
— Вот почему сейчас я чувствую себя чужой.
Она чуть нахмурилась.
— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь сделать для тебя хоть что-то. Думаю, я никогда не смогу отплатить тебе, даже если проживу всю жизнь.
Что-то, что Шарлотта должна была сделать для меня. Не как служанка, не как регент, а просто как Шарлотта.
Но мне и не было нужно ничего особенного.
— Просто живи. Живи здоровой и хорошей жизнью.
— Я знала, что ты это скажешь, — она прикрыла рот рукой и усмехнулась.
Может, я должен был сказать больше?
Что она нужна мне не ради обязанностей, а ради того, чтобы быть рядом, в поле моего взгляда. Что я хочу, чтобы она всегда оставалась возле меня.
Должен ли я был это произнести?
Шарлотта была первой, кого я спас в этом мире. И её отношение ко мне всегда отличалось от остальных.
— Я хочу кое-что сделать с тобой, — тихо произнесла она.
— Сделать? Прямо сейчас?
— Да.
Она порылась в вещах и достала небольшой свёрток.
— Давай съедим это вместе.
Это был бисквит, завёрнутый в бумагу.
Тот самый символ нашей первой встречи.
Она носила его всё это время?
Берегла до этого момента?
— Отличная идея, — сказал я.
Шарлотта рассмеялась и разломила бисквит пополам. Точно так же, как тогда.
Я протянул ей печенье, и она, будучи голодной, всё равно отдала мне половину.
А теперь… она снова делала то же самое.
Мы сидели на холме с видом на лагерь беженцев и Лазак, прислонившись друг к другу, и делили этот бисквит.
Конечно, это было не то самое печенье.
— Вкус не такой, как тогда, — сказала Шарлотта.
— Ну, ничего не поделаешь.
Вкус был другим. Те, первые бисквиты, мы ели впроголодь — и тогда они казались роскошным пиршеством.
Эти же — обычные, и мы не были особенно голодны.
Но суть была не во вкусе.
Суть была в том, что мы ели их вместе.
И теперь уже не было ни ненависти, ни лжи между нами.
— Рейнхард.
— Ага.
— Что ты собираешься делать, когда всё это закончится?
Я замолчал. После инцидента с Вратами. Если я выживу. Если смогу как-то разобраться с Эллен. Если…
— Не знаю, — признался я.
Будущее казалось слишком далёким. Даже думать о нём было тяжело, когда я не знал, доживу ли вообще.
А пока передо мной стояла лишь одна реальность: Генрих в смертельной опасности.
— Война… наверное, неизбежна, — сказала Шарлотта.
— Полагаю, да.
Она думала о будущем. Это была её обязанность — как регента. Моя тоже.
Мы оба знали: рано или поздно человечество узнает, что Король Демонов скрывается в Эдине.
И тогда столкновения не избежать.
— Хотите услышать кое-что интересное? — спросила Шарлотта.
— Что?
— Раз ты со мной, ты можешь претендовать на звание наследника династии Гардиас.
Я удивлённо посмотрел на неё.
— У тебя два священных артефакта. Ты можешь подчинить себе все пять великих орденов. Или объединить их в Единую Святую Церковь под руководством Оливии Ланце. Это вполне реально.
— О чём ты говоришь?.. — я почувствовал холод по спине.
— Демоны и так тебе подчинятся. Это само собой разумеется.
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Рейнхард. Ты можешь стать не только императором или Королём Демонов. Ты можешь стать правителем всего мира.
У меня перехватило дыхание.
— Думаешь, люди будут ненавидеть тебя и потому не примут твою власть? — её улыбка была тонкой и спокойной. — Но люди и сейчас живут под властью Империи не потому, что её любят.
Она продолжила:
— Власть не нуждается в согласии. Власть держится на силе. Пока ты сильнее всех, никто не сможет бросить тебе вызов. Будешь ли ты защищающей рукой или тираном — для истории это всё равно.
Правитель мира.
Король Демонов и Император одновременно.
Мысль, от которой кружилась голова.
— А Бертус? — спросил я глухо.
— Я верю, что он будет спасён, — тихо ответила Шарлотта.
Она снова посмотрела на меня:
— Ты думаешь только о том, что можешь потерять. Но ведь можно и приобрести. Ты можешь не выбирать между «всё» и «ничего». Ты можешь попытаться взять всё.
Её слова звучали как вызов самой судьбе.
Может ли существовать страна, где каждый гражданин ненавидит своего короля?
Да. Но если ненависть перерастает в страх, то этот страх может удержать власть.
Смогу ли я?
Я, который едва справляюсь с маленьким островным государством, доверяя всё Шарлотте…
Смогу ли я стать правителем мира?
Может быть, попытка обладать всем — лишь ещё одна форма моего страха потерять хоть что-то.