Королевский мавзолей находился прямо в сердце Императорского дворца.
Проникнуть туда было почти так же сложно, как и в Храм.
Хотя сейчас Храм стоял почти пустым, ворваться во дворец всё равно оставалось задачей едва ли выполнимой.
Для входа требовался пропуск, а любое несанкционированное вторжение исключалось.
Магия тоже не помогала — никакой телепортации, никаких порталов.
Даже ворота искажения во Дворце Весны были бесполезны: без артефакта активации они не работали, а сам механизм давно сломан.
Саркегаар мог превратиться в птицу и пробраться в Храм. Я — нет.
Даже если бы мог, летать я всё равно не умею.
Но и это не имело бы смысла: в одиночку я бы ничего не добился.
Я мог использовать силу порчи, заключённую в Тиамат, но не управлял ею так свободно, как Оливия.
Шарлотта предложила несколько способов попасть во дворец, но каждый из них был слишком рискованным.
И неудивительно: даже ей, принцессе, не могло быть известно, как взломать собственный дом — Императорский дворец.
Большая часть знати и офицеров, включая Шанафель, давно покинули свои посты.
Если мы всё-таки сумеем проникнуть туда и нас обнаружат, мы, возможно, сможем устроить хаос и сбежать.
Но сам факт возвращения Короля Демонов стал бы катастрофой — и для Империи, и для Альянса.
Люди боятся меня.
Стоит им подумать, что я разрушаю врата и вот-вот обрушу Империю, — и начнётся паника.
Мы пришли сюда ради дерзкого плана, надеясь, что шум поднимется не раньше времени.
Но во дворец мы пока не идём.
Сейчас мы в более безопасном месте — на Национальном кладбище, расположенном на северных холмах у дворца.
Это было почётное место покоя для тех, кто совершил великие дела.
Не все герои покоились в Королевском мавзолее.
— Потрясающе, — сказала Оливия.
Перед нами простиралась уходящая вдаль равнина, на которой лежало кладбище, похожее скорее на парк.
Ухоженные дорожки, ровные ряды мраморных плит, тишина и ветер, шелестящий в высокой траве.
Монстры никогда не трогали это место — ведь их не интересуют трупы.
— Удивительно, но люди всё ещё приходят, — сказала Харриет.
— Они должны, — ответил я.
У входа дежурили солдаты, но всё же сюда допускали посетителей — родных и друзей погибших.
Жизнь была тяжёлой, но скорбь по павшим не умирала.
Возможно, в такие времена людей, приходящих возложить цветы, даже больше.
Мы же пришли сюда, чтобы украсть у них трупы.
Любой мог войти на территорию, и мы не выделялись среди остальных.
Всё выглядело мирно и спокойно — как в огромном парке.
Королевский мавзолей же был доступен лишь избранным, и пусть он считался открытым для публики, войти туда могли далеко не все.
Можно задаться вопросом, зачем Империи, которая едва держится на ногах, такое величественное кладбище.
Но, пожалуй, в этом и состояла остаточная человечность Империи — она по-прежнему чтила своих мёртвых.
Люди вели себя тихо и сдержанно.
Мы же смотрели на карту кладбища.
— Оно разделено на секции, — сказала Оливия. — Похоже, восточное крыло новое. Там зона для павших солдат.
Места захоронений зависели от заслуг.
Простых воинов клали в наружных могилах, героев — в храмах и катакомбах.
— Начнём с солдатского кладбища, а потом пойдём в центральные катакомбы, — предложила Оливия.
Мы должны были ждать ночи.
Днём здесь было много людей — слишком опасно действовать.
— Пока есть время, пойдём туда, — сказал я, указывая на карту.
Оливия нахмурилась, а Харриет повторила её движение.
Место, куда я показал, называлось невостребованные могилы.
— …Они там, — сказал я.
Эпинхаузер и Лояр.
Шарлотта говорила, что их прах покоится именно здесь.
——
В день инцидента у Врат Эпинхаузер, Лояр, Люсиниэль и Саркегаар пришли спасти меня.
Эпинхаузер и Лояр погибли, а двое других попали в плен.
Их тела не могли оказаться на почётном кладбище — они считались предателями человечества.
Тем не менее, их тайно похоронили в секции невостребованных могил — возможно, в знак раскаяния королевской семьи Гардиас.
Но это уже ничего не меняло.
Мы с Оливией и Харриет стояли перед безымянными камнями.
Я не знал, где лежит Эпинхаузер, а где Лояр.
Девушки молчали — и, пожалуй, боялись того, что я могу сказать.
— Рейнхард… даже если они восстанут, у них не будет сознания, — тихо сказала Харриет.
— Я знаю.
— Воскрешение мертвых — это не то же самое, что создать рыцаря смерти, — добавила Оливия.
Эпинхаузер — мастер меча.
Лояр — ещё более искусная.
Да, если бы я сделал их рыцарями смерти, это укрепило бы наши силы.
Но я не могу.
— Зачем мне это? — спросил я. — Я не хочу превращать тех, кого знал, в такое.
Я пришёл сюда, чтобы создавать оружие для войны — без эмоций, без жалости.
Но я не смог бы сделать оружием тех, кто умер, спасая меня.
Да, это эгоизм.
Да, если смотреть холодно, нет разницы, кого использовать — знакомых или чужих.
Но человеку нужен хоть какой-то предел.
Эти люди погибли ради меня, и я не посмею использовать их тела.
Воскрешение не вернёт им душ.
А если вернёт… это будет ещё хуже.
Я не знал, чего на самом деле хотела Лояр.
Казалось, она мечтала о восстановлении Царства Демонов, но в то же время сомневалась.
Она погибла, пытаясь защитить меня — последнее, что у неё осталось.
Я знал о ней мало.
Об Эпинхаузере — ещё меньше.
— Я всё ещё не понимаю, — сказал я вслух.
— Что именно? — спросила Оливия.
— Почему Эпинхаузер умер, пытаясь спасти меня.
Он не имел отношения к Чёрному Ордену.
Орден, наоборот, хотел меня убить — и в том кризисе почти исчез.
А он… он просто поверил в меня.
— Помнишь бой с учениками Орбиса? — спросил я.
— Да.
— После того случая Эпинхаузер сказал на дисциплинарном совете, что я самый талантливый ученик в истории Храма.
Я тогда решил, что он просто лжёт, чтобы меня прикрыть.
Как можно было так сказать, когда рядом была Эллен?
Позже я спросил его об этом.
Он сказал, что верит в это искренне.
— Я знаю свои силы лучше, чем кто бы то ни было, — продолжил я. — И всё равно тогда я думал, что он ошибается.
Что он во мне увидел?
— Сейчас, оглядываясь назад, я не могу сказать, что он был неправ, — тихо добавил я.
Ни Оливия, ни Харриет не ответили.
Я не знал, равен ли я Эллен, но наверняка мог стоять рядом с ней.
Если смогу однажды победить Эллен, значит, Эпинхаузер действительно был прав.
Он умер, защищая меня.
И я никогда не узнаю, почему.
Я не оживлю его — и не смогу спросить.
Когда-то мне казалось, что Эпинхаузер равнодушен к ученикам.
Суров, немногословен, всегда отстранённый — я думал, ему просто всё равно.
Я ошибался.
— Он знал меня, — сказал я наконец. — Пожалуй, лучше, чем я сам.