Контент удален!

Королева Илейн расхаживала по длинной галерее и издали смотрела на принца и принцессу, что играли в саду. Среди зелёных деревьев и распустившихся цветов заливисто смеялась Айзентин.

А на ветке, вытянувшейся навстречу настоящему лету, сидел принц Клаус. Он сопел, не в силах совладать с досадой: Айзентин, похоже, его провела.

Королева Илейн молча смотрела на двоих детей, которым до совершеннолетия было ещё далеко. Они играли в мяч, потом брались за деревянные мечи, потом вроде бы играли в салки — и тут же откалывали что-нибудь совсем непредсказуемое.

Айзентин со смехом указывала на фонтан посреди сада. С дерева до чаши фонтана было невысоко — ступить нетрудно. Но старшей камеристке это не понравится, да и наставнику принца тоже.

Клаус, похоже, понимал: одежда промокнет, и достоинство его пострадает. Он колебался, прыгать ли в фонтан, и обеими руками крепко держался за толстую ветку, на которой сидел.

Королева увидела, как принц ставит ногу на мраморный борт фонтана, украшенный резьбой, и всё-таки вышла в сад. Вовсе не потому, что считала принца своим ребёнком. Просто она не могла пренебречь ответственностью, которая лежала на ней.

Да и от того, что принц покалечится в нелепом происшествии, ей никакой пользы не было.

— Принц, идите сюда. Я вас поймаю.

Королева встретила недоверчивый взгляд Клауса и усмехнулась. Взгляд был резкий и напоминал кого-то, кого она знала.

Принц пренебрёг протянутой рукой и снова шагнул на борт фонтана. Но влажный шестигранный камень был не настолько велик, чтобы выдержать тело подростка.

— Возьмите мою руку и спускайтесь, живо.

— Не нужно, ваше величество.

Королева убрала руку, услышав упрямый ответ принца Клауса. И, будто боясь упустить эту руку, за неё ухватилась принцесса. Точно нарочно показывая Клаусу, что это её мать.

Может, её благосклонность встревожила девочку — маленькое тепло в ладони показалось довольно милым. Но вмешиваться в детскую пикировку королеве не хотелось. Она мягко высвободила руку из ладони принцессы.

— Принц Клаус, вы хотите здесь покалечиться?

Взгляд ребёнка бывает не по годам приметлив. Как бы благосклонно она себя ни вела, принц Клаус никогда перед ней не открывался. Он и так знал, что, поранься он, королева не слишком встревожится.

— Не ровён час — расшибёте голову.

«А если удариться головой о мраморный камень — брызнет ли фонтан алой кровью?» Но, будто разбивая её воображение, принц Клаус легко поднялся на мраморный борт.

— Я спущусь сам.

Ему, видно, втайне нравилось стоять выше высокой королевы: щёки принца Клауса довольно раскраснелись.

— Хорошо. Тогда я только погляжу, как вы благополучно спуститесь, и уйду.

Она чувствовала, как принцесса Айзентин цепляется за её подол, но с места не двинулась. Сейчас старания принцессы забрать всё её внимание были ей не по нраву.

Пренебрегший её словами принц присел на корточки и медленно потянулся ногой к углу борта.

— Если хотите помочь — позовите моего рыцаря.

Принц дерзко поручал ей работу для слуг, и улыбка сошла с губ королевы.

Упрямый принц напоминал ей породистого коня, что не желает покорно слушаться приказов. Такого, что скачет как надо только под кнутом и хорош одной лишь кровью, — жеребца.

Нет: если подумать, он напомнил ей охотника, сбежавшего от неё. У принца не было тех зелёных глаз, но то, как он на неё смотрел, было неприятно похоже.

С каждым шагом принца Клауса глаза королевы Илейн сужались. Замочить ноги он, видно, не считал зазорным и сошёл с фонтана без всякого неудовольствия. И в тот самый миг, когда он собирался ступить с фонтана на землю сада, принц поскользнулся и потерял равновесие.

Прежде чем голова Клауса ударилась о мрамор, королева протянула руку и прикрыла её. Пусть он и принц, но он был ребёнком, что доставал ей едва до груди.

Горячий лоб отчётливо ощущался у неё на груди. Когда королева разжала руки, принц отшатнулся, будто отталкивая её.

— К-кто вас просил ловить?

— И без просьбы я бы вас поймала.

Смотреть в глаза принца, полные растерянности, было довольно забавно. «Может, и моя дочь дразнит этого мальчика ради такого же удовольствия?»

— Разве это невидаль, когда мать обнимает своё дитя?

Сколько бы он ни щетинился, королева знала: перед ней зверёныш, изголодавшийся по любви, — и потому могла находить перепуганного принца довольно милым. Хотя вечно так продолжаться не будет.

Принц Клаус стиснул зубы. На лице, ещё сохранившем детскую припухлость, отчётливо проступила ярость.

— Вы мне не мать.

Королева не смогла удержаться от смеха. «Неужели одни эти слова так много значат для этого ребёнка?»

— Вы всего лишь жена моего отца.

— Вот как?

На этот раз королева не отбросила маленькую руку, что осторожно взялась за её подол. «Вот он, плод, что позволяет не довольствоваться званием одной лишь королевской жены». Доказательством была стоявшая рядом принцесса.

Принц Клаус перевёл взгляд на Айзентин и нахмурился ещё сильнее.

— Это я с тобой играю. Понятно?

— …

— Я наследник Тирнана, а тебя всего-навсего продадут в чужую страну.

Принцесса выслушала эти ледяные слова из уст мальчика с непроницаемым лицом. И, видно считая, что «продадут в чужую страну» относится не только к принцессе, принц покосился на королеву.

Он, похоже, не знал, что попытки её принизить давно приелись, и выглядел торжествующим. Будто считал, что исподволь задел ту, что не знает своего места.

Королева всё так же улыбнулась мальчику.

— Благодарю, что беспокоитесь и о будущем моей дочери.

Принц Клаус вздрогнул от невозмутимого взгляда королевы. Но, не желая уступать, он крепко сжал губы и упрямо остался стоять.

— Однако жизнь полна того, чего не угадаешь.

Это было всё равно что плыть по морю, где не видно и на шаг вперёд. Вместе с жуткой тенью, что идёт следом на запах твоей крови. Оттого судьба, которую можно подсмотреть, была для неё всё равно что спасительный канат.

Глаза пророчества, какими, как говорили, обладали лишь первые из королевского рода, принадлежали избранным. И в Белфрете не осталось никого с такими глазами, как у неё.

Богом, судьбой избрана она одна.

— Ведь может статься, что однажды земля вдруг перевернётся.

Так было в день, когда пал храм Белфрета. В день, когда погибло множество людей и горел королевский дворец Белфрета. Одни говорили, что земля разгневалась, другие называли это проклятием Аматии.