Никефор был победителем этой земли. Он мог получить всё, что пожелает. Великое дитя, рождённое Диантой, овладело ею и зачало в ней жизнь. Все те дни и ночи, что длились родовые муки Дианты, на мир обрушивалась буря.

Уносимые бурей жизни роптали на ни в чём не повинную богиню. Когда этот ропот достиг Дианты, Никефор уже выставил её злым существом. Люди молили небо, молили Никефора покарать зло.

— Ты целиком переманил людей на свою сторону.

Дианта горько усмехнулась, глядя на своего сына. Она чувствовала, что дух, живой и дышащий в её теле, необычен. Он был дитя столь же коварное и хитрое, сколь и жаждущее любви, — ровно настолько, насколько щедро Никефор излил в неё свою страсть.

— Разве не должен кто-то взять на себя роль злодея?

— Ты до самого конца покрываешь меня позором.

— Дитя матери, которой люди поклонялись бы, должно быть богом без единого изъяна.

— Как же ты малодушен, Никефор. И дитя в моём чреве, и я сама — для тебя лишь то, от чего надо избавиться.

— Что вы. Я всего лишь дал ответ, подходящий узкому разумению людей.

Дианта поразилась хладнокровию своего сына. Причина, по которой Никефор не унимал бурю, была ясна. Жизни, которые он считал бесполезными, не имели, по его мнению, нужды существовать. Буря стала для него удобным предлогом.

— Люди не так глупы.

— Нет. Они глупы и слабы.

— Это не так.

Когда один и тот же разговор повторился, она вновь ощутила то же разочарование, что и прежде.

Давным-давно Дианта, измученная миром, которым правил Никефор, отступилась от мира людей. А затем долгое время взращивала русалок в водах рая. Дианта оградила эти чистые и слабые души от внешнего мира. Чтобы ничто не могло причинить им вреда.

Но это, видно, пришлось Никефору не по нраву, и он, воспользовавшись ею, навлёк на мир людей хаос. Дескать, ты создала этот мир, так не следует ли тебе как следует за ним приглядывать.

— Матушка.

Никефор улыбнулся, словно ему пришла удачная мысль.

— Раз так, может, заключим пари?

— Что за пари?

— Скройте, кто вы есть, и помогите людям.

Если Никефор не вмешается, то спасти жизни, гибнущие в буре, могла одна лишь Дианта. Стоит ей поскорее произвести на свет дитя из своего тела — и всему придёт конец. Но до тех пор оставлять людей без помощи было нельзя. Дианта, едва родовые муки на миг утихли, приподнялась.

— И если они узнают вас, то победа за вами, матушка. Если у них достанет разумения распознать великое существо, я сделаю всё, как вы пожелаете.

— Вот как?

Дианта подняла уголки губ, заинтересованная предложением. Она слишком долго верила своему сыну. Слишком долго наблюдала за его высокомерием и своеволием.

— А если выиграю я.

Дианта, обхватив набухший живот, вперила взгляд в торжествующее лицо Никефора.

— Тогда вам придётся не вечно пребывать в море, а жить на моей земле — словно мертвец.

— Так тому и быть.

Дианта погрузила своё текучее, как волна, тело в разлившиеся воды реки. И перед ней, словно поджидая её, тут же явился монах.

И пари обернулось победой Никефора.

В теле уснувшей Дианты раздался крик новой жизни.

* * *

На следующий день бард, чисто умытый, с лютней, что купил ему Росандер, пел на торговой улице. Сухожилие позади лодыжки было перерезано, и стоять он не мог, но петь сидя у него выходило вполне естественно.

«Обнимите меня крепче.

Нежную плоть сожрите всю, а после оставьте лишь кости.

Ведь они и спустя долгие годы не сгниют.

Из оставшихся костей сложите могилу и оплачьте меня.

Если прольёте слёзы, я буду счастлив безмерно».

Песня, что он пел, была печальной, но прекрасной. Те, чьё сердце захватила скорбная песня, роняли к ногам барда монеты и шли своей дорогой.

«В тот миг, когда мы впервые встретились,

о чём мы говорили,

каким был тогда Млем —

можете и не помнить.

Что я любил вас до самого конца —

хотя бы это сохраните в памяти».

Ребис смотрела на него издалека и качала головой. Этот человек мог умереть с голоду в любой день — и не было бы ничего странного, но сейчас он казался по-настоящему гениально одарённым. Ребис стало любопытно, по какой причине он лишился инструмента и стал жить, как бродяга.

«Под нашей кожей

течёт кровь иного цвета.

Ты своей кровью, горячей, как огонь,

согреваешь мою холодную кровь».

Бард назвался именем Теано. Раз это русалочье имя, которого она ни разу не слыхала, значит, он не был из королевского рода. Долго слушая песню Теано, Ребис догадалась, что песня окончена, когда слова вернулись к самому началу.

«Обнимите меня крепче.

Нежную плоть сожрите всю, а после оставьте лишь кости.

Ведь они и спустя долгие годы не сгниют».

Встать бард не мог, но, опираясь на обе руки, изобразил поклон. Над его дурашливым видом столпившиеся вокруг люди расхохотались. И к ногам Теано посыпались бесчисленные медные монеты. Их с лихвой хватило бы, чтобы вернуть всё, что потратил на него Росандер.

Тому, кто бросил больше всех, Теано громко зааплодировал.

— Ещё раз благодарность роду Брин.

«Брин. Брин — это же род Перендо и Оливии». Имя было не чужим, и Ребис насторожилась.

Она пристально проследила за тем, как этот человек растворяется в толпе. «Кто из рода Брин тот, кто дал Теано столько денег?». Но погнаться за незнакомцем было боязно, и Ребис замешкалась.

— Вы знаете род Брин?

Ребис подошла к мужчине, который вместо платы за представление получил от кого-то хлеб и теперь его уплетал. Раз он больше не пел, вокруг Теано народу заметно поубавилось. Она тихо шепнула ему на ухо.

— Тот, кто только что ушёл, — человек из рода Брин?

Жевавший хлеб Теано недоумённо взглянул на Ребис.

— Так и есть. А ты почему спрашиваешь?

— Стало любопытно про род Брин. Что это за место.

— Этого и я не знаю.

Теано проглотил остаток хлеба.

— Кем бы он ни был из рода Брин, он сказал, что благодарен за удовольствие, скрасившее ему путь в Берой, — так что я и сам благодарен.

От неожиданных слов Ребис округлила глаза. Она и не думала, что Берой как-то связан с родом Брин. Поражённая нежданной связью, она настойчиво, словно теребя недовольного Теано, задала вопрос.

— Почему он едет в Берой?

— Потому что Берой — владение этого рода.

Теано всем видом показывал, что его донимают расспросами об очевидном.

— Вы сказали, что Берой — владение рода Брин?

Когда Ребис переспросила, Теано вместо ответа кивнул.

— А в таких владениях держат ещё и отдельные усадьбы?

— Обычно да.

Дом, в котором она жила, был куда больше и лучше обычного жилья в Млеме или Лютесе. Ребис закусила губу от разраставшегося подозрения.

«А вдруг тот дом — то самое место, где он жил со своей женой».

«Росандер не относился к тому дому как к привычному месту, но он точно принадлежал роду Брин. Даже если Росандер там не жил, возможно, это было место, где обитали Оливия и Перендо».

Сердце упало.

— Ы-ых.

Ребис, побледнев до синевы, тихо сглотнула подступившую к горлу кислоту. Желудочный сок, поднявшийся из пустого, тошнотворно сжимавшегося желудка, словно разъедал ей горло.

— Тебе нехорошо?

— Н-нет, всё хорошо.

Прошлое, увиденное через платок, было не Бероем, а другой местностью, но прошлое этих двоих не сводилось лишь к этому. Она не могла с лёгкостью увериться ни в том, что её подозрение ложно, ни в том, что оно верно.

Кого он видел через неё? О ком думал, когда обнимал?

Ребис не думала, что он делал это с намерением причинить ей боль. Но он причинил ей муку, которую она не могла вынести. Это слишком жестоко.

Сердце болело так, будто вот-вот разорвётся. Плоть, которая не могла разорваться, как лист бумаги, причиняла странную боль. Ребис, силясь скрыть всё больше каменеющее лицо, через силу подняла уголки губ.

— К-как можно разузнать о роде Брин?

Ей хотелось убедиться в последний раз. О ком он думал, обнимая её?

— Герб виконтского рода Брин — лилия.

То, как она чистосердечно радовалась объятиям Росандера, показалось ей самой жалким. Она всё ещё не знала его истинных чувств. И думала, что можно их и не знать. Но…

— Лилия?

Ребис вспомнила цветочные узоры, что были повсюду в доме в Берое. Это были лилии. Изящный орнамент, который она могла разглядеть, даже теряя рассудок в объятиях Росандера. Побледнев лицом, она пошатнувшимися ногами оперлась о стену.

Ребис ногтями скребла цепочку ожерелья, что словно стискивало ей горло. Оно ощущалось как кандалы, приковывающие её к нему.

Она и вправду ничего о нём не знала. Того, в чём она могла быть уверена, было совсем немного.

Что кольцо он ни за что не снимает со своего тела.

Что желание, которого он от неё хочет, по-прежнему неизменно.