Контент удален!

Для рыцаря потерять меч — всё равно что лишиться руки. По крайней мере, так считала королева Илейн. И потеря ауры меча была ничем не лучше. Бесчестный исход, когда у тебя отнят дарованный богом дар, делает рыцаря половинчатым.

В тот миг, когда телохранитель принца Клауса склонился перед ней в поклоне, она сравнила его с Росандером Уэйном. Сэр Сильвейн. Отпрыск знатного рода, но при этом одарённый безупречно. Его фехтование, под стать изящным манерам, было — в отличие от Росандера Уэйна — на диво искусным и выверенным.

Когда-то королева Илейн была уверена: если стравить этих двоих, Росандера и Сильвейна, победа осталась бы за сэром Сильвейном. Ведь тот приложил бы все силы, чтобы взять верх во что бы то ни стало. Росандеру же Уэйну недоставало не только ауры меча, но и такого боевого пыла.

«Хотя, судя по тому опустошённому взгляду, когда он не смог меня убить и Аматия отняла у него ауру, пыла у него всё же было немало. Или в тот день он вместе с аурой потерял и волю драться?»

Всякий раз, когда он держался нагло, королеве Илейн было очень смешно. «В конце концов всё равно склонится у моих ног — а воля в нём ещё не сломлена?»

«Но что теперь?»

Она молча смотрела на рыцаря, целовавшего ей тыльную сторону ладони.

«Он стал ничтожеством. Охотник ударил меня в спину. Я думала, он, украв моё, вернулся к прежней наёмничьей жизни и бродяжничает, — а он занят вещами куда нелепее».

«И ведь лейб-гвардия, которую я послала, никуда не годится». «А сумеет ли схватить Росандера Уэйна сэр Сильвейн со своими людьми?» Не то чтобы она его недооценила, — но Росандер Уэйн оказался упорнее, чем она ждала.

Причина такого упорства была одна: нашлось нечто, чем заполнилась пустота внутри этого мужчины. Его слабой жажды мести не хватило бы даже на искру, и потому непременно нужно было что-то вроде запального шнура.

Он наверняка знал о способности Ребис. Вместо того чтобы вернуть её в море, он, должно быть, заключил какую-то сделку. Раздумывая, в чём же она состояла, королева легко положила руку на плечо сэра Сильвейна.

— Сэр, вам доводилось чувствовать присутствие бога?

Сэр Сильвейн ответил без колебаний:

— Он всегда с моим клинком.

Как оно там на деле, никто не знал, но аура меча была всё равно что знамение благочестия. Королева Илейн улыбнулась на ожидаемый ответ. Тот, кто лишился ауры меча, всё равно что лишился божьей любви, и случаев вроде Росандера Уэйна прежде не бывало.

Лишившиеся ауры бывали, но у Росандера Уэйна её и отняли, и вернули силой Аматии — случай был на редкость странный.

— Как вы думаете, может ли тот, кто утратил ауру меча, снова обрести божью любовь?

Королева внимательно рассматривала доспех с изображением крыльев Никефора. Заключить в клинок силу великого победителя, Никефора, могли лишь избранные — такие, как Сильвейн.

— Быть того не может.

Сэр Сильвейн свёл брови, будто не понимая её слов.

— А если найдётся тот, кто вернул себе ауру меча, — как это объяснить?

— Не иначе обман, сотворённый скверными путями?..

На ответ Сильвейна королева ясно улыбнулась.

— Мне нужна ваша помощь.

То, что Росандер Уэйн сумел вернуть себе ауру меча, было силой Аматии — то есть силой, противной Никефору, — и Сильвейн счёл бы это кощунством.

Сильвейн был не из тех, кто движется по одному лишь её приказу, и потому королева сказала:

— Покарать кощунника — разве это не тоже божья воля?

— …

— Сможете взять беглого преступника?

Сэр Сильвейн молча кивнул на слова королевы.

* * *

В душный день солнце жёстко било сверху. От света, отражённого землёй, слепило глаза, и Росандер щурился.

До солнцестояния оставалось немного. Но, хотя дни становились всё длиннее, кошмары почему-то приходили всё чаще. Если он ворочался и просыпался за недолгую ночь, по спине тёк холодный пот, никак не вязавшийся с жарким ночным воздухом, — до озноба.

Началось это, кажется, после встречи с Аматией, и он убрал подальше зловещий платок, — но сны прошлой ночи всё равно мутили ему рассудок.

Во сне он был слеп.

Он не видел обоими глазами, шарил руками по земле и вставал. Идти вперёд было тяжко, он озирался, но в пространстве, полном сплошного шума, было не понять, где какая сторона, и он лишь размахивал руками.

Там, где полагалось быть глазным яблокам, жгло так, будто выгорало, и боль была такой, что и коснуться руками нельзя. Мир казался белым пустым пространством — будто он ослеп от солнца.

Едва казалось, что он что-то ухватил, как всё, чего касалась рука, стекало прочь. Всякий раз, когда что-то стекало по пальцам и падало каплями на землю, кончики пальцев обжигало.

Кожа будто получала ожог — точно он трогал раскалённый уголь.

От загустевшего месива несло смрадом. Это был запах живого существа, в котором дыхание ещё не угасло совсем. И вокруг него всё кружился чей-то смех, которому он не мог найти хозяина.

Мир, в котором ничего не видно, был не чёрным как смоль, а вот таким — белым-белым. Росандер не мог сделать шага и долго стоял на месте.

Ребис подошла к побледневшему Росандеру.

— Что-то случилось?

Он ничего не сказал, и она с тревогой в лице взяла его за руку.

— Ничего.

Ребис увидела, что он не может толком встретиться с ней глазами, и осторожно приложила ладонь к его щеке.

— Скажите мне правду…

От влажной прохладной ладони на щеке жар в лице немного отступил. Росандер наконец посмотрел ей прямо в лицо и невольно усмехнулся. Отражение его самого в её зрачках было и вправду жалким.

— Пока ты спала, ко мне явилась Аматия.

От его слов лицо Ребис застыло. Её щёки, только что тронутые живым румянцем, тоже понемногу побелели.

— Она сказала, что даст мне то, чего не можешь дать ты.

Ребис закусила губу.

— И что?..

Она осторожно посмотрела на него снизу вверх, и Росандер слабо улыбнулся.

— Я отказался.

— …

— А потом всё думал, чего же я хочу.

Похоже, Ребис пыталась сосредоточиться, чтобы прочесть его лицо. Росандер мягко сжал её руку, державшую его за локоть.

— Мне… нужна ты.

— …

— Мне стало казаться, что всё остальное, кроме тебя, не имеет смысла.