Онлайн чтение книги Любовь моя, я хочу убить тебя Love, I want to kill you
4 - 127

— Раз ты плакал вместе со мной, значит, ты лучше? Ха, думаешь, ты плакал, сочувствуя моей боли? Ты плакал от жалости к самому себе.

Ее слова кололи остро, что раздражало, но, с другой стороны, было забавно и радостно видеть, как женщина, которая до этого была несвойственно ей вялой, вернула свой обычный характер.

— Почему ты понимаешь слова буквально? Неужели ты правда не поняла: я имел в виду, зачем ты так жалко цепляешься за мужчину, который ощущает к тебе только чувство долга, но не любовь?

Жалко. Эти слова словно не в уши ударили, а встали комом в горле, лишив её дара речи.

— Он занимался с тобой сексом по собственной воле и даже в здравом уме вошёл в тебя, но говорит, что не считает тебя женщиной. Похоже, герцог не находит тебя привлекательной.

Ее бледное лицо мгновенно стало пунцовым. Женщина задрожала от гнева, словно разъяренный щенок, готовая в любой момент броситься и разорвать его на куски. Но, как ни крути, своего хозяина она укусить не сможет.

— Значит, ты собираешься любить меня вместо него?

Как и ожидалось, она лишь скалила зубы на словах, притворяясь расслабленной, и усмехнулась.

— Мне не нужна любовь такой пиявки, как ты.

— Почему ты говоришь то, что должен был бы сказать тебе герцог?

Несмотря на то, что она ненавидела клеймо «пиявки», она с удовольствием использовала это же слово, чтобы ранить другого. Выражение ее лица подтвердило его догадку: эти слова были самыми болезненными для нее.

— Герцогу тоже не нужна любовь такой пиявки, как ты.

— Дядя так сказал?..

— Вряд ли. Это я сказал за него.

Он признался во лжи, потому что был уверен: если она поверит, что это правда, то снова впадет в уныние. Как он и рассчитывал, женщина очень бойко разозлилась.

— Я не пиявка! Это ты, пиявка, живешь в чужом теле, под чужим именем, не зная благодарности, зажравшись, барахтаешься в иллюзии, что ты самый несчастный, и занимаешься самолюбованием!

Хорошо говорит. Даже слишком.

— Ты тоже живешь под чужим именем, Наталия Рудник.

Видимо, она совсем не ожидала, что он произнесет ее настоящее имя, от которого ее бросало в дрожь; женщина выглядела так, словно получила удар под дых.

— Может, хватит уже отрицать, что и ты, и я — пиявки, присосавшиеся к одному и тому же человеку и сосущие его кровь? Чем ты так гордишься? Ах, тем, что в отличие от меня, ты знаешь, что такое благодарность хозяину, и собираешься отплатить за добро? Поэтому ты так из кожи вон лезешь, чтобы хоть чем-то ему помочь?

Спрашивала, какая профессия будет полезна дяде, ради дяди с готовностью отдала свое тело другому мужчине, играла роль шпионки. Дядя, дядя, всё ради дяди. От этого рабского поведения, о котором никто не просил, его уже тошнило до смерти.

— Но разве герцог когда-нибудь просил от тебя благодарности? Знаешь, почему он говорит, что ему достаточно, чтобы ты жила так, как хочешь?

— Почему?..

— А что ты, ничтожество, можешь для него сделать?

— …

— Какая польза богачу, у которого есть всё, от нищенки, у которой нет ничего, кроме собственного тела? Как бы ты ни распиналась, для герцога ты не стоишь и одного опытного слуги.

Она не стала спорить, видимо, и сама это понимая.

— Герцог прекрасно проживет и без тебя. Верных псов, которые всю жизнь будут стоять на его стороне и защищать, у него хватит на целую армию.

Женщина всё еще стискивала зубы, словно от злости, но ее покрасневшее лицо побелело.

— Да, я жалок, занимаясь самолюбованием и упиваясь жалостью к себе. Но и тебе не помешало бы немного пожалеть себя. Лучше побеспокойся о своем положении, когда в один прекрасный день ты рассоришься с герцогом и у тебя не останется никого на твоей стороне. Ты хотя бы сама должна быть на своей стороне, Наталия.

Женщина, сверлившая его взглядом, нахмурилась.

— Что? Наталия режет слух? Хочешь, чтобы тебя называли Жизель? Глупая дворняга, подобранная на улице, которой дали благородное имя, подходящее породистой собаке, лишь бы скрыть ее неблагородное происхождение, гордится этим именем? Ты веришь, что смена имени была проявлением уважения к тебе? Если бы герцог любил тебя такой, какая ты есть, он бы полюбил и твое низкое происхождение.

— Нет. Дядя…

— Опять это рабское поведение, о котором никто не просил.

Когда он нападал на нее, она теряла волю к сопротивлению и молчала, но стоило назвать герцога плохим человеком, как она тут же открыла рот. Как же это раздражало.

— Наталия, приди в себя и знай свое место. Как бы ты ни виляла хвостом, неужели герцог, в чьих жилах течет самая благородная кровь в мире, обратит внимание на какую-то розелианку? Неужели не видишь, что он не поддается, даже когда ты раздвигаешь перед ним ноги?

— Э-это всё из-за тебя! Из-за тебя, сумасшедший мошенник!

Женщина внезапно изменилась в лице, схватила его за воротник и стала неистово трясти, крича, как сумасшедшая:

— Я никогда не смела претендовать на дядю! И о моих чувствах, хнык, дядя бы никогда в жизни не узнал, если бы не ты! Если бы не ты! Сдохни, дьявол!

Резкий голос, разрывающий горло, пронзительной болью отдался в его голове. Из-за этого Лоренц хоть и устал, но был рад, что хотя бы у этой женщины полно энергии.

Хотя то, что это переросло в припадок, казалось чересчур, это всё же лучше, чем мертвая тишина. Поэтому он подстрекал ее. Выплескивая даже те слова, которые он держал запечатанными внутри и которые нельзя было произносить.

Голова работала не так хорошо, как обычно, и он не заметил, как не просто перешел черту, которую соблюдал, будучи в здравом уме, но и с размаху перепрыгнул через нее.

— Я обязательно тебя убью! Верни дядю и проваливай, ублюдок-вор!

В то время как женщина буйствовала, повторяя слова, которые не наносили ему никакого урона, Лоренц сочинил и спел песню про Наталию:

— Бедная Наталия. Бедная Наталия, которая выжила, съев одну, две, три собаки, которых сама же и вырастила. Знаешь, почему мужчина, который истекал слюной от возбуждения, как пес, пока не видел твоего лица, остыл, как только увидел его? Целовать рот, который ел собак — какая мерзость.

— А-а-а-а-ак!

Женщина с криком отшвырнула его воротник. Увидев, как она подняла руку, он подумал, что она снова ослепла от ярости и собирается дать ему пощечину, совершив поступок, о котором пожалеет. Но женщина схватила себя за волосы и стала их рвать.

— Хватит.

Когда он схватил ее за запястья, чтобы остановить, она попыталась удариться головой о стену у изголовья кровати. Сердце ухнуло вниз, и он мгновенно пришел в себя. Лоренц, обхватив голову женщины, признал, что перешел черту.

— Отпусти!

Женщина, которая не могла ударить ни его, ни себя, начала вырываться из его объятий.

— Не трогай мое грязное тело, которое выжило, поедая собак!

— Прости. Я был неправ. Не делай так. А?

Может быть, извинения Лоренца, который распластался перед ней, как побитая собака, подействовали? Вскоре женщина перестала вырываться и успокоилась. За это время она вся покрылась холодным потом и тяжело дышала, поэтому он отпустил ее. Женщина, словно больше не могла находиться с ним в одной постели, тут же встала и, тяжело дыша, начала расхаживать по спальне. Он думал, что она просто пытается успокоиться.

— Я убью тебя.

То, что она бормотала это снова и снова, он воспринял как обычную угрозу и пропустил мимо ушей. Это тоже было ошибкой.

Женщина вдруг остановилась, схватила лампу, стоявшую перед окном, и, держа ее вверх дном, обернулась к Лоренцу. На ее бледном, как у трупа, лице, лишенном крови, появилось жуткое выражение. Лицо, которое улыбалось, роняя крупные слезы, было поистине пугающим. Веселый голос, произносящий жестокие слова, тоже вызывал мурашки.

— Я сейчас умру. И ты тоже умри.

Бам. Женщина с силой ударила основанием лампы по оконному стеклу у себя за спиной. Раздался треск, и от головы женщины во все стороны побежали крупные трещины. Казалось, будто трещина в ее психике вырвалась наружу.

Дзынь. В конце концов стекло не выдержало. Мелкие осколки посыпались на женщину. В этом жутком ливне из острых осколков, сыплющихся на ее голову и плечи и разлетающихся во все стороны, женщина улыбалась.

— Если я упаду отсюда, я точно умру.

— Вот и отлично.

Пока Лоренц бросался к ней, чтобы схватить, женщина разбила оставшееся в раме стекло и уселась на очищенный подоконник. Как будто окно на высоте тридцать пятого этажа было качелями. Стоит ей поскользнуться, и она разобьется насмерть.

— Остановись!

— Не подходи.

Она предупредила его, когда он протянул руку, находясь всего в шаге от нее, и в то же время оторвала ноги от пола. Сильный ветер обдувал ее опасно свернувшееся тело, яростно развевая золотистые волосы и подол одежды.

Казалось, ветер вот-вот унесет женщину. Лоренцу хотелось схватить ее и прижать к себе, но ему пришлось остановиться.