— Де-да…
Она потянулась к нему, окликая деда, — и рука оказалась детской, перепачканной землёй. Не успела она и охнуть, как дед поднялся со стула. Похоже, он и не знал, что Си Ын здесь: напевая под нос и заложив руки за спину, он ушёл на кухню.
Си Ын отряхнула колени, поднялась и, семеня следом, заглянула на кухню.
Кухня у деда временами служила чуланом. Всё потому, что перед топкой, соединённой с дымоходами тёплого пола, была навалена куча дров. Колол он и дрова, но своей очереди на сожжение дожидались и черновики рукописей, и записки с размышлениями, и дневники, и письма.
Он открыл огромный чугунный котёл, и оттуда поднялся белый пар. Вода кипела ключом. Оставив крышку открытой, он встал у разделочного стола.
Вжик, вжик — она удивлённо склонила голову набок, услышав, как точат нож. На столе не было никаких продуктов.
Что он собрался готовить?
Мелодию, которую напевал дед, она узнавала, а вот название вспомнить не могла.
Едва она почувствовала, что в звуке затачиваемого лезвия есть что-то зловещее, он ушёл вглубь кухни и вынес оттуда живую курицу. Схваченная за загривок, она отчаянно билась и хрипло кудахтала. Дед кое-как выдрал ей перья прямо живой, потом взял обеими руками за шею и, не дав ей и опомниться, чтобы остановить его, с хрустом свернул.
Курица, бившаяся так, что вокруг разлетались бумаги, разом обмякла. Дед положил мёртвую птицу на стол и одним ударом хорошо наточенного ножа — хрясь — отсёк ей голову. Слетевшая с одного удара куриная голова подкатилась к ногам Си Ын.
Куриный глаз смотрел на Си Ын.
Си Ын от испуга не могла даже моргнуть, и, пока она смотрела курице в глаза, дед обернулся.
Нет, это был не дед.
Кровь со щеки тыльной стороной ладони вытирал Ке Му Гёль. Он посмотрел на Си Ын и как ни в чём не бывало улыбнулся.
— Зачем вы вдруг… зарезали курицу?
— Она орёт и мешает тебе спать.
Разве курица кричала? Она и не знала, что тут есть курица.
— Я ведь ещё не сплю.
— Ага, вот чтобы она не орала, когда ты будешь спать, — заранее.
Мурлыкая себе под нос, он связал мёртвой птице лапы верёвкой, подвесил её и вымыл руки. Чистыми руками Ке Му Гёль подошёл к Си Ын, пинком отправил валявшуюся на полу куриную голову в топку и поцеловал её в застывшую щёку.
— Дорогая.
От дыхания на щеке, где волоски стояли дыбом, Си Ын невольно втянула голову в плечи.
— Что это у тебя за пазухой?
— А?
Из-за пазухи у неё что-то вдруг выскочило. Всё в глине и нечистотах… корова?
Она и не подозревала, что что-то там держит, а стоило понять — корова выросла с целый дом, отшвырнула Си Ын, разнесла кухню и умчалась.
— Корову тоже зарезать?
Он не стал дожидаться ответа, схватил нож и бросился за коровой, а Си Ын, вся перепачканная, вскочила и побежала за ним.
Дорога то делалась знакомой, то незнакомой, то был город, то пустое поле, и Си Ын бежала наугад, не зная даже, куда делся погнавшийся за коровой Ке Му Гёль. Ноги становились всё тяжелее, каждый шаг давался с трудом, но она шла и снова бежала.
— Му Гёль…
Под конец дело было уже не в корове: ей было так горько оттого, что Ке Му Гёль исчез и бросил её, что покатились слёзы.
— Му Гёль! Господин Ке Му Гёль!
Всегда ведь являлся сам, даже когда его не звали, — почему же теперь, когда я ищу его и гонюсь за ним, его нет? Я же не знаю, где я и куда мне идти…
— Ке Му Гёль!..
— Эй!
Слеза стекла к виску. Почувствовав, что подушка мокрая, Си Ын распахнула глаза.
Вокруг было темно, ни искры света.
Сон. Си Ын, как и перед тем, как уснуть, была голая и лежала под чужим одеялом. Сердце колотилось как сумасшедшее.
— Му Гёль…
Не вытирая слёз, Си Ын пошарила рукой рядом.
— Му…
Ке Му Гёля рядом не было. Куда он делся? В туалет? Си Ын нащупала у изголовья выключатель и зажгла свет.
Она встала с кровати и надела висевший на вешалке халат. Затягивая пояс, она собралась в ванную — и тут поняла, что место рядом с ней давно пустует и не хранит тепла.
Который час? Пока они упивались телами друг друга, она перестала понимать, сколько прошло времени. Проголодавшись посреди всего этого, они заказывали еду в номер, а пока ели, снова тянулись друг к другу. Засыпали от усталости, а стоило кому-то проснуться — они уже снова спаривались.
Стрелки часов на стене показывали семнадцать минут третьего, но было непонятно, дня или ночи. День прошёл? Полтора? Си Ын хотела найти телефон, но вместо этого отдёрнула штору и выглянула наружу.
Всё было черным-черно. Кое-где виднелись огни, но лил сильный дождь, стоял густой туман, и разобрать толком ничего не удавалось.
Убедившись только, что ещё не рассвело, она повернулась — и увидела, что в углу гостиной мигает огонёк.
Она решила, что это её телефон, но это был телефон Ке Му Гёля.
Ушёл и оставил телефон? Или оставил мне способ связаться, раз у меня экран разбит? Си Ын поморгала, а увидев на экране «сержант Пак Хо Бом», взяла трубку.
Решив, что Ке Му Гёль ушёл на работу и звонит ей с телефона Пак Хо Бома, Си Ын нажала на приём.
— О-о… наконец-то ответили. Почему дозвониться до вас труднее, чем до преступника в бегах?
Едва соединилось, Пак Хо Бом излил своё возмущение.
— Сами велели узнать — и сами трубку не берёте? А?
Си Ын хотела сказать, что Ке Му Гёль оставил телефон, но он затараторил первым.
— Я занят, так что просто передам. Как вы и говорили, я проверил движение денег: со счёта Чан Мён Хвана дважды был перевод. На счёт Ким Хён Чхоля. Накануне происшествия двадцать миллионов, на следующий день после — тридцать. Итого пятьдесят. И все эти деньги со счёта Ким Хён Чхоля ушли дальше…
От неожиданных имён у Си Ын вырвалось невольное «а», и она приоткрыла рот. Чан Мён Хван? Ким Хён Чхоль — так звали водителя, который много лет работал у них в доме.
— Вот как?
Голос без всякого выражения.
Огромный мужчина, забравший телефон у неё из рук и поднёсший его к уху, стоял прямо у неё за спиной.
Си Ын в первое мгновение не узнала Ке Му Гёля и отшатнулась, а он шагнул к ней и сказал в трубку:
— Сумма подозрительная, как ни посмотри.
— Да уж, есть немного. Если подумать, какие дела у бывшего депутата с человеком, у которого семнадцать судимостей — разбой, тяжкие побои, вплоть до убийства, — да ещё и деньги идут в обход.
— Пока что…
Ке Му Гёль поднял руку и обхватил щёку Си Ын, которая ответила на его звонок и подслушала разговор. Его ладонь легла на горячую от напряжения щёку — и оказалась непривычно холодной, будто он замёрз на улице.
— Сделай вид, что не знаешь. Ввязываться не стоит — ничего хорошего из этого не выйдет.
— Вы же не собираетесь просто это закопать?..
— Как сказать. По бумагам этот человек всё-таки мой тесть.
Что ещё натворил Чан Мён Хван? Си Ын сглотнула, придавливая грохочущее сердце. В тёмной гостиной Ке Му Гёль стоял спиной к свету, и как он на неё смотрит, было не разглядеть.
— Я на днях как раз собираюсь навестить его в больнице, вот и допрошу сам. Мало ли, вдруг там другая история.
Ке Му Гёль перекинулся с Пак Хо Бомом ещё парой слов и повесил трубку.
Он был не в рабочей одежде и не в форме, а в чёрной толстовке с капюшоном, чёрных брюках и чёрных кроссовках. Капюшон был натянут на голову, как у настоящего вора, так что неудивительно, что Си Ын его не узнала. Зонта в руках не было, зато от него пахло сырым дождём.
— Вы куда-то… ходили?
— Курицу резать.
— А?
Перед глазами отчётливо встала куриная голова, которая с одного удара упала к её ногам. А ведь сон был такой явственный, что путался с явью…
Си Ын не могла ни моргнуть, ни вздохнуть, и тогда он поднял и показал ей чёрный пакет.
— Ты же говорила, что хочешь курицу-гриль. И непременно не из гостиничной кухни, а ту, что продают на улице.
От его насмешливого тона Си Ын порылась в памяти. Перед сном на его вопрос, чего бы ей поесть, она, кажется, щебетала про фургончик с курицей-гриль, который по выходным вечерами вставал у салона красоты, куда она ходила до начала этого года.
— Я не говорила, что хочу, я просто сказала, что всегда было любопытно…
— Это и значит «хочу». Дорогая, я до Хондэ съездил. Даже полицейского отправил, чтобы дядька с курицей не ушёл домой.
Никто ведь не просил… Си Ын протянула руку и стянула с него капюшон.
— Её вкусно есть, пока горячая.
Хотя, похоже, уже совсем остыла. Он шагнул к Си Ын ещё ближе, провёл ладонью по её спине и пояснице поверх халата и лениво не договорил. Си Ын немного посмаковала прикосновение его прохладных губ к своим и протяжно выдохнула.
— Му Гёль, вы от меня что-то скрываете?..
Про Чан Мён Хвана или про что угодно.
Си Ын тревожно вцепилась в его предплечье, в край одежды. Ке Му Гёль слабо усмехнулся.
— Ишь, хитрюга. Дорогая, это не «скрываю», а «разделяю».
— В смысле — работа и личное?
— Нет. Не то.
Он потрогал ещё влажную прядку у виска, сбежавшую ей на щёку, и сказал:
— Ты ведь тоже выгоняешь меня, когда идёшь в туалет? Мне-то всё равно, хоть месяц не мойся, а ты вечно норовишь сначала помыться.
— А?
— Мне ведь тоже хочется выглядеть перед тобой хорошо. Расскажу тебе всё, а ты скажешь: «Ой, какой Ке Му Гёль страшный», — и сбежишь. Что тогда?
— Так вы занимаетесь тем, от чего, узнав, скажут «страшно» и сбегут?
— Да не в этом дело. Что ты всё цепляешься к словам? Ты чего дуешься?
Он канючил, будто уговаривая ребёнка, а Си Ын только плотно сжала губы и прислонилась к его плечу.
Удушающий страх, который она испытала, когда звала — Му Гёль, Ке Му Гёль, — а он всё не появлялся, ушёл только после того, как она долго-долго пробыла в его объятиях.
