※ В данной главе присутствуют материалы, которые могут вызвать триггер: домашнее насилие, жестокое обращение с животными и др. Просим учесть это перед прочтением.

Си Ын не всегда была покорной.

Умер дедушка Чан Су Хён, умерла Ён Хи, которую забрали из дедушкиного дома.

После этого Си Ын начала понемногу замолкать. Она не просто стала меньше говорить — это был селективный мутизм, при котором она не могла вымолвить ни слова в присутствии Чан Мён Хвана. Когда в больнице поставили этот диагноз, Мин Се Хва с обидой посмотрела на дочь.

— И ты туда же? Маме и так достаточно тяжело.

То ли из-за слова «селективный», то ли еще почему, но Мин Се Хва решила, что Си Ын специально так себя ведет, чтобы досадить ей и устроить протест.

Это было не так, но вскоре и перед Мин Се Хва губы намертво сомкнулись, и она не смогла ничего объяснить. Чем больше она пыталась заговорить, тем сильнее сдавливало горло. Язык окоченел так, что невозможно было даже сглотнуть слюну, катились слезы и лился холодный пот, но даже звука плача не вырвалось.

Словно пытаясь доказать, кто злится сильнее, Мин Се Хва всем телом выражала свое недовольство. Она положила Чан Джу Ын в больницу и либо не приходила домой, либо, приходя, делала вид, что не замечает Си Ын.

А Чан Мён Хван купил Си Ын очень болтливого попугая.

Это было перед началом съемок документального фильма о покойном Чан Су Хёне.

Возможно, он подумал, что старшая внучка Чан Си Ын, которой Чан Су Хён посвятил столько любви, что даже издал сборник эссе, хоть и не может говорить в его присутствии, но сможет болтать с окружающим миром.

Он протянул ей красивую клетку для птиц, обнял Си Ын и даже пустил слезу, приговаривая, что виноват и просит прощения. В тот день папа слишком сильно разозлился, поэтому так вышло, он обещал больше никогда так не делать и обнимал, утешая Си Ын, пока ее тело не стало горячим.

Чан Мён Хван всучил клетку Си Ын, которая не могла ни заговорить, ни отказаться, и велел дать птице имя. Он сказал, что не будет торопить ее с разговорами, поэтому, когда она снова сможет говорить в любой момент, пусть потихоньку скажет ему имя птички.

«Привет, ты поела? Только ты поела? Люблю. Красавица. Красивая. Добро пожаловать. Привет, привет». Птица целыми днями повторяла знакомые слова.

На второй день она, видимо, научилась тому, как ее зовут другие, и стала звать Си Ын: «Си Ын», «Чан Си Ын». «Си Ын, привет», «Си Ын, ты поела?», «Чан Си Ын, только ты поела?» — постоянно окликала она. Когда от этого гомона уже звенело в ушах, и она давала ей корм, та приговаривала: «Люблю. Люблю», «Красавица, красивая».

Сменился сезон, в дом стала захаживать съемочная группа документального фильма, и вокруг Си Ын поползли разные слухи. Сборник эссе, переизданный как посмертное произведение, стал горячей темой, и, пытаясь снять на камеру ту самую внучку, о которой ходило столько разговоров, они, видимо, заметили что-то странное. Возможно, шепот усилился, и кто-то выразил беспокойство Чан Мён Хвану, потому что он ворвался в комнату Си Ын без стука.

Это был день, когда из-за сильного дождя съемочная группа уехала.

Он внезапно одной рукой схватил попугая по имени Вишенка, который был вне клетки. Вишенка громко закричала, а затем выдала знакомые слова: «Си Ын, Си Ын, привет».

— Чан Си Ын, говори.

Чан Мён Хван стоял с таким же жутким взглядом, как в ту ночь, когда убил Ён Хи.

— Немедленно открой рот и скажи, что виновата. Скажи, чтобы я пощадил. Быстро!

Свет в комнате был включен, поэтому его искаженное лицо было видно еще лучше. Под шум дождя, стучащего в окно, и пронзительные крики Вишенки, Си Ын вскочила как в тумане.

— Если ты не скажешь, Си Ын. — С покрасневшим лицом он сжал пальцы. — Папа убьет эту птицу.

Это не было ложью или пустой угрозой. То, что это не так, Си Ын знала лучше всех.

Вишенка, всегда повторявшая человеческие слова, издала животный звук. Было видно, как ее красивые перья ужасно ломаются между его пальцами. Си Ын нащупала руками онемевший рот, силой открыла его и, чувствуя, как горло сжимается сильнее, чем когда-либо, отчаянно пыталась заговорить.

«Пощади» — нужно было сказать всего одно слово.

«Я виновата» — это могло спасти друга, который несколько недель обращался к ней «Си Ын, Си Ын, люблю».

Из приоткрытых губ вместо звука вырвался хриплый рвотный позыв.

Когда ее вырвало прозрачной жидкостью на пол спальни, в животе стало холодно, словно в груди что-то умерло.

— Я… я… ви…

— Виновата. — «Виновата» — это слово, дававшееся так тяжело, с трудом слетело с губ.

В тот момент, когда Си Ын выплюнула слова скрипучим голосом из сдавленного горла, Чан Мён Хван рассмеялся.

Это была радостная улыбка, словно он стал богом.

Оглушительные крики, рука, ломавшая перья птицы, — но больше всего сердце ранила эта возбужденная от удовольствия усмешка на его губах.

Этот монстр растопчет меня, не оставив и следа.

— Завтра, когда дяди попросят об интервью, отвечай красиво. Болтай без умолку, как и положено ребенку, но при этом будь вежливой.

Рядом с Си Ын, которая незаметно для себя опустилась на колени и сложила руки, упала Вишенка со сломанными перьями. Си Ын намеренно не смотрела на Вишенку, на раненую птицу.

Даже после того, как Чан Мён Хван с возбужденным лицом вышел из комнаты, Си Ын не притронулась к раненой птице.

Она просто попросила молодую помощницу, которая недавно стала работать в доме, убрать птицу, упавшую на пол комнаты. Сказала, чтобы та поскорее убрала ее, и ей все равно, выбросит она ее или оставит умирать.

Куклы, игрушки, зачитанные до дыр книжки с картинками — она отдала все, что было в комнате.

Выбросила все, чем дорожила и к чему была привязана.

Не выращивала ни единой травинки в маленьком горшке. Любимые летние розы приказала садовнику вырвать с корнем. Когда Чан Джу Ын принесла из дома подруги маленького котенка, она не проявила ни капли жалости, несмотря на ее душераздирающий плач, и выгнала обоих.

Она оставила рядом только то, что Чан Мён Хвану было не жалко сломать, и тогда он нашел новый способ наказывать Си Ын, даже когда она не сопротивлялась.

Он запирал Си Ын в маленьком стенном шкафу, примыкавшем к чердаку. В этом тесном, темном месте, где ползали насекомые и куда человек мог поместиться, только сидя на корточках, он запирал ее и запрещал кому-либо заходить на чердак.

Это было в то время, когда зашли разговоры о помолвке с Со Ын Соном.

Запертая в шкафу, Си Ын не кричала и не плакала.

Наоборот, она делала вид, что ей там комфортно. Словно всегда хотела побыть одна, она спала там допоздна, оставляла нетронутой еду, которую ей приносили, и делала вид, что ей мешают, когда с ней кто-то пытался заговорить.

На второй день Чан Мён Хван выпустил Си Ын.

Си Ын едва не бросилась Чан Мён Хвану на шею, чтобы обнять. Сжав кулаки так, что на ладонях остались следы от ногтей, она равнодушно посмотрела на него снизу вверх.

Он больше никогда не запирал Си Ын.

Видимо, посчитал это наказание неэффективным.

Си Ын, сидя в маленьком стенном шкафу, постоянно вспоминала видео о белухе, живущей в океанариуме, которое видела незадолго до этого.

Она мысленно рисовала потрепанный хвост дельфина, который кружил и кружил на одном месте, кусал себя за тело, а потом бился головой о стену.

На самом деле ей было страшно, и хотелось стучать в дверь и кричать. Она даже позволяла себе нелепые фантазии о том, что если раскачать наглухо запертую дверь, содрать обои с глухой стены и проделать щель ногтями, то, может быть, просочится хоть немного света. Не прошло и нескольких минут с тех пор, как ее заперли, а она уже хотела биться и умолять выпустить ее, но видеть радостную улыбку Чан Мён Хвана было еще страшнее, поэтому она крепко зажмуривалась и задерживала дыхание.

Белухи, обладающие высоким интеллектом, не могут жить в тесных океанариумах. Восторженные крики людей для дельфина — жестокий шум, а еда, которую бросает смотритель, — яд. Не существует белух, которые смиряются с жизнью в аквариуме и живут счастливо.

Но Си Ын, будучи глупее белухи, приспособилась и приняла все так же, как и другие рыбы, плавающие в украшенном смотрителем аквариуме.

Синяя вода, притворяющаяся морем; тропическая рыбка с красивым хвостом, которая каждый раз, натыкаясь на стеклянную стену, тут же разворачивается и плывет, кружа в узком аквариуме и гоняясь за едой, которую дает смотритель.

Даже зная, что такое море, она не вспоминала о нем настолько, чтобы тосковать.

Возможно, видя бесчисленное количество людей, проходящих за стеной, в какой-то момент она даже поверила, что эта стеклянная стена защищает ее.

Не найдя в себе смелости взглянуть в глаза единственной оставшейся в океанариуме белухе и уйдя, Си Ын мучилась от кошмаров, в которых встречалась с ней взглядом.

Встретившись с глазами, которые она всегда видела в зеркале, она затаила дыхание и задрожала плечами.

В тот момент, когда она задергалась, пытаясь проснуться, Си Ын почувствовала, как крепкие руки еще сильнее обхватили ее за плечи и спину.

— Умница.

Это был Ке Му Гёль.

— Спи еще.

Уткнувшись носом в затылок Си Ын, он прошептал это и похлопал ее по спине. Услышав звук глубокого вдоха, словно ее насквозь пропитанный холодным потом затылок был сладким, Си Ын непроизвольно тоже сделала глубокий вдох. Почувствовав на своей холодной спине большую и теплую руку, она закрыла глаза, которые уже рефлекторно собиралась открыть.

— Давай еще поспим.

От голоса, пропитанного ленью, нервы расслабились, и Си Ын незаметно для себя уже положила голову ему на плечо.

Это были крепкие и широкие объятия. Казалось, даже если со всех сторон полетят камни, в этих объятиях с ней ничего не случится.

Ах, как было бы хорошо, если бы этот человек любил меня.