Да что ж там такое происходит дома, и до какой степени всё плохо, раз девчонка начинает рыдать во весь голос, едва завидев сестру?

Пока Му Гёль склонил голову, раздумывая над этим, Си Ын добавила:

— И еще... мне кажется, в школе тоже что-то случилось. Она в выпускном классе, так что скоро начнется стресс из-за оценок... А еще мама заявила, что забирает её в Америку, поэтому направление её подготовки резко поменялось, и ей, видимо, очень трудно к этому адаптироваться...

— Дорогая.

Сквозь звуки песен, слабо доносившиеся из соседних кабинок, всё еще отчетливо слышался непрекращающийся плач.

— Выходит, ты так ничего и не выяснила?

Си Ын, застигнутая врасплох этим замечанием, виновато прикусила губу.

— Просто в таком состоянии от неё вообще невозможно добиться чего-то членораздельного...

Му Гёль приобнял поникшую Чан Си Ын за плечи и направился прямиком к источнику звука. Кабинка оказалась довольно просторной. Стоило им открыть дверь, как они увидели Чан Джу Ын, которая уже сняла и кепку, и теперь рыдала со всей самоотдачей.

— Раз уж зашли в заведение, надо же что-то купить. Что толку просто так место занимать?

— Я уже всё оплатила. Кажется, тут и напитки продают, сходить купить?

— Нет, я не про оплату. Раз мы в караоке — значит, надо петь. Давай, выбирай песню, быстрее.

От настойчивости Му Гёля Си Ын совсем растерялась.

— Я здесь впервые, я даже не знаю, как это делается...

— Ясно. Значит, тебя точно держали взаперти.

Кажется, даже человек, отсидевший тридцать лет в тюрьме, сообразил бы, как пользоваться пультом от караоке, а его жена вела себя так, будто прибыла прямиком из эпохи Чосон.

Му Гёль быстро нашел в чарте несколько простых, всем известных песен, добавил их в очередь и всучил микрофон Чан Си Ын.

— Хотя бы сделай вид, что поешь. А с сестрой я сам поговорю.

— Зачем доводить ребенка до еще больших слез...

— Сама же сказала: раз она начала плакать, то не успокоится, пока не вырубится от усталости. И в таком виде мы её домой тоже отправить не можем. Не знаешь песню — просто держи микрофон. Закончится — включай следующую. Ты ведь не только классические романсы поешь, я надеюсь?

— Песни-то я знаю. Я же не глухая...

— Ы-хык, вы что тут, ы-хык, вдвоем делаете, а-а-а-а...

Сквозь рыдания прорывались обрывки фраз вроде: «Онни, ты что, реально встречаешься с этим аджосси?» и «Я же говорила, что не хочу!», но Си Ын, видимо, совершенно не разбирала слов и только качала головой.

— Она... вроде что-то говорит, но так бормочет, что я не могу разобрать...

Из-за того, что нормального общения с сестрой, ради которого она всё это и затеяла, не получалось, Чан Джу Ын, видимо, стало еще обиднее, и она начала задыхаться от рыданий.

— Вот такие подозреваемые нам частенько попадаются.

— Вы сейчас мою сестру с подозреваемым сравниваете?

— Ага.

На лице у девчонки было крупными буквами написано: «Я натворила дел». Му Гёль сорвал обертку с мороженого и сунул его прямо в раскрытый от плача рот Чан Джу Ын.

— Ешь и плачь. И не вздумай выплевывать. И слезы вытри.

Сунув ей в руки целую коробку салфеток, Му Гёль присел на край стола прямо перед ней.

— Можешь реветь дальше, мне всё равно. А мы пока послушаем, как поет твоя сестра. Си Ын ведь хорошо поет? Наверняка хорошо. С таким-то красивым голосом.

Сквозь звериные завывания послышалось неразборчивое хныканье: «Моя сестра тебе клоун, что ли?». Му Гёль и бровью не повел. Чан Си Ын, ничуть не смущаясь, тихонько начала петь. Вот только её взгляд был прикован не к тексту на экране, а к мороженому в руке Чан Джу Ын. Её явно беспокоило, что оно вот-вот начнет таять прямо в ладони сестры.

— Эй, свояченица, — обратился Му Гёль к Чан Джу Ын, которая, не обращая на него ни малейшего внимания, уткнулась лицом в салфетки. — Честно говоря, мне до твоих проблем нет никакого дела... Но вот одна вещь меня всё-таки интересует.

Он слегка наклонился и, понизив голос, спросил:

— Твоя мать... она часто била твою сестру?

Дыхание под салфетками резко оборвалось. Чан Джу Ын подняла свои распухшие от слез глаза и уставилась на Му Гёля.

У Чан Си Ын глаза краснели лишь тогда, когда её доводили до предела, и только тогда из них начинали течь чисто физиологические слезы. Интересно, а если бы она плакала от настоящих эмоций, её веки тоже бы так распухли?

Му Гёль безжалостно, холодным взглядом смотрел на это юное личико, в котором не осталось ничего похожего на черты Си Ын. Громкие рыдания, заглушавшие даже пение Чан Си Ын, в тот же миг заметно стихли.

Возможно, в его взгляде, устремленном на Джу Ын, мелькнула жажда убийства — он вспомнил те сухие, лишенные слез глаза Чан Си Ын после того, как Мин Се Хва ни за что залепила ей пощечину.

Чан Джу Ын замерла, словно это её только что ударили.

— Видимо, часто.

Он не собирался её пугать, но убрать сталь из голоса и взгляда оказалось не так-то просто.

Пока эта девчонка, которой завтра-послезавтра стукнет восемнадцать, так легко и беззаботно рыдала в голос, её старшая сестра Чан Си Ын, родившаяся всего на несколько лет раньше, казалось, и вовсе разучилась плакать.

* * *

Это было просто невероятно.

В их первую встречу Ке Му Гёль, хоть они и препирались словно заклятые враги, заставил Чан Джу Ын тихо отступить. В этот раз всё повторилось. Он просто сунул ей в рот мороженое, что-то прошептал, и Джу Ын тут же захлопнула рот.

Остались лишь тихие всхлипывания и икота, но та грандиозная истерика, когда всё на свете казалось несправедливым, окончательно сошла на нет.

Чан Мён Хван, который обычно опускал руки и готов был применить силу, потому что не знал, как остановить этот плач; врачи в скорой, куда её раз в месяц привозили и кололи успокоительным... И вот этот человек смог заткнуть её за минуту. Что он вообще ей сказал?

Глядя на Чан Джу Ын, которая замолчала так быстро, что это казалось не просто удивительным, а каким-то предательством, Си Ын испытывала смешанные чувства.

Каждый раз, когда Си Ын пыталась прислушаться, о чем шепчутся эти двое совершенно несовместимых людей, Ке Му Гёль тут же заставлял её петь следующую песню.

Она чувствовала себя лишней, словно эти двое сговорились и теперь перешептывались у неё за спиной, но, боясь, что Чан Джу Ын снова сорвется в истерику, послушно перепела все песни, которые только знала.

— Я, пожалуй, пойду домой…

— Тс-с. Посиди смирно, дай послушать, как Си Ын поет. Твоя сестра же сказала, что она в караоке впервые. И это в её-то возрасте. Тебе что, сестру не жалко?

— Это... это потому что онни просто не любит подобные развлечения!..

— Какие еще развлечения? Это обычное караоке. Тут даже выпивку не продают. Ну, тебе-то, понятное дело, в десять надо быть дома. А нам можно гулять сколько влезет. Мы ведь взрослые.

На этот снисходительный тон Ке Му Гёля Чан Джу Ын, дрожа от возмущения, ткнула в него пальцем.

— Да вы... вы сами еще не повзрослели!.. Никакой вы не взрослый!

Видимо, испугавшись, что сестра отругает её за то, что она хамит старшему, Чан Джу Ын постаралась выразиться помягче, но в ответ получила лишь ухмылку. Она со злостью скрипнула зубами.

— Эй, вы чего смеетесь?

— Чан Джу Ын.

— Да. И вообще, я тебе не аджосси, а зять. Так ведь, свояченица? Скажи же, дорогая?

— И-и-ик!

Чан Джу Ын посмотрела на Си Ын так, словно готова была пустить в ход свои кулачки, похожие на мягкие лапки. Си Ын к тому времени уже опустила микрофон и наблюдала за их перепалкой.

— Онни, ну почему... почему ты вышла замуж за такого странного и мерзкого аджосси?!

— Джу Ын, ты уже успокоилась? Больше не хочешь плакать?

Стоило Си Ын задать этот вопрос, как Чан Джу Ын снова надулась, и уголки её плотно сжатых губ поползли вниз. Подбородок задрожал, словно вот-вот снова прорвется плотина слез.

— Это всё потому, что ты перестала петь. Видимо, она хочет послушать еще парочку твоих песен.

— Ни-че-го по-доб-но-го!...

На этот категоричный отказ Чан Джу Ын, едва сдерживающей слезы, Му Гёль недовольно прищурился.

— Надо же... Ни такта, ни совести.

— Да это вы просто сами хотите, чтобы моя сестра еще попела!

— И если ты это понимаешь, то зачем мешаешь?

— А с какой стати моя сестра должна вам петь? Онни, пошли отсюда немедленно! Я всё, я уже наплакалась!

— Дорогая, давай в следующий раз придем вдвоем. Без этой плаксы.

— Не смей! Онни, ничего ему не пой! Пусть этот аджосси сам поет!

Си Ын изо всех сил сдерживалась, чтобы не закрыть уши руками. Это было просто немыслимо — она поймала себя на мысли, что скучает по тому утреннему покою, когда ей приходилось сопровождать свекровь.

* * *

Ке Му Гёль вызвал такси и проводил Чан Джу Ын до самого дома в Сонбукдоне.

Хотя Си Ын переехала в Синчхон меньше месяца назад, эти улочки с роскошными особняками и просторный кирпичный дом с большим садом казались ей теперь немного чужими. В доме, видимо, никого не было — горели только фонари в саду.

Неужели этот дом всегда был таким? Когда она видела его в последний раз, шел дождь, и всё выглядело мрачным и безжизненным. Может, потому, что она больше там не живет? Теперь он ничем не отличался от других домов на этой улице.

Чан Джу Ын, которой явно не хотелось возвращаться в пустой дом одной, переминалась с ноги на ногу у ворот.

— Онни... может, зайдешь со мной ненадолго? Мамы с папой всё равно еще нет...

— Нет.

Ке Му Гёль, стоявший рядом с Си Ын, словно статуя хранителя, отрезал решительно и жестко. Чан Джу Ын обиженно надула губы.

— Я же просто попросила зайти на пару минут в дом, где она жила до недавнего времени. Что в этом такого...

— Видимо, тебе очень хочется, чтобы твоя сестра в такое время тайком пробиралась в родительский дом, как воровка, даже не предупредив родителей, пока их нет?

И почему Ке Му Гёль вечно формулирует свои мысли именно так? Чан Джу Ын не нашлась что ответить и лишь осторожно потянула Си Ын за рукав.

— Я буквально на минутку, только заскочу и сразу выйду. Мне еще нужно кое-какие вещи забрать.

— Ты ей во всем потакаешь, вот она и устраивает истерики, прекрасно зная, что ставит тебя в неловкое положение.

Ке Му Гёль, который, по идее, сам рос в обстановке вседозволенности, получая всё желаемое еще до того, как успевал открыть рот, сейчас говорил на удивление строго.

— Свояченица, ты что, не можешь сама войти в собственный дом? Такси вообще-то ждет.

— Давайте просто отпустим такси, я поеду на своей машине. Всё равно я не планировала...

— Хочешь, чтобы они узнали, что ты тут была? Твоя мать не из тех, кто отличается добротой. Видимо, тебе очень хочется получить от неё хороший нагоняй.

Ке Му Гёль притянул к себе хрупкую Си Ын за плечи, отодвигая её от сестры, и достал из пальто бумажник. Но не успел он вытащить купюры, как Чан Джу Ын резво отскочила в сторону.

— Ладно, ладно, я сама зайду! Онни, позвони мне, когда этого аджосси не будет рядом!

«Обязательно, когда меня не будет!» — крикнула напоследок Чан Джу Ын, открыла калитку и юркнула внутрь.

По мере её продвижения в саду один за другим загорались наземные фонарики, разгоняя темноту. Дождавшись, когда Джу Ын войдет в дом и свет поочередно зажжется сначала в гостиной на первом этаже, а затем в её спальне на втором, Си Ын наконец с облегчением выдохнула и повернулась к Му Гёлю.

— О чем вы всё-таки с ней говорили там, в караоке?

— Да так, ни о чем.

— Что вы ей такого сказали, что она так быстро успокоилась? Когда я пытаюсь её утешить, она только сильнее плачет. Вы хоть узнали, что случилось и почему она вообще ревела?

Ке Му Гёль не ответил. Вместо этого он положил руку ей на щеку, нежно обхватив лицо.

— Ты что, ревнуешь?

— Что?

Она удивленно моргнула от такого внезапного вопроса. Он, поглаживая подбородок свободной рукой, смотрел на неё сверху вниз.

— А вот я немного ревную. У кого-то, видимо, слишком много дел: днем всё внимание свекрови, вечером — младшей сестре, а на меня все выходные не осталось и минутки.

— О чем вы...

Почему этот мужчина так легко сбивает с толку? Он прекрасно знал, из-за чего так убивалась Чан Джу Ын, но вместо того, чтобы ответить прямо, перевел тему, заставляя её томиться в неведении.

— У тебя же завтра начало семестра.