Ке Му Гёль ненадолго замолчал в ответ на слова Си Ын — её просьбу пожить какое-то время в доме в Сонбукдоне, — а затем коротко вздохнул.

— Простите, что оставляю дом в медовый месяц… Мама очень беспокойна, а экономка, которая долгое время присматривала за домом, недавно уволилась. Мне не на кого её оставить.

Си Ын заранее заготовила ответы на все возможные вопросы: как долго это продлится, чем заняты Чан Мён Хван и Чан Джу Ын, почему бы просто не нанять сиделку или не положить её в больницу. Но Ке Му Гёль согласился, ни о чем не расспрашивая.

— Да, я понял… Ты же не нарочно от меня сбегаешь.

Услышав смешок в его голосе, Си Ын захотелось нервно сглотнуть, но она сдержалась, боясь, что этот звук будет слышен в трубке.

— Твоя мать болеет, и ты хочешь за ней ухаживать — неужели я не пойму? Ты же не в другую страну улетаешь, тут рукой подать. Во время болезни нужно исполнять дочерний долг. А наш дом никуда от тебя не сбежит, так что не переживай.

Это прозвучало настолько великодушно, что показалось даже чуть холодным. Си Ын крепко прижала тыльную сторону ладони к пересохшим губам.

Он был занят на работе, поэтому разговор быстро закончился.

Си Ын посмотрела на светящийся экран телефона, где отображался короткий, чуть больше минуты, звонок от мужа, а затем поднялась и огляделась.

Пока Мин Се Хва, получив дозу успокоительного, лежала в кровати, Си Ын собрала разбросанные по полу вещи и сложила их в чемодан.

Чан Джу Ын приехала в больницу с двумя доверху набитыми чемоданами, но за время пребывания здесь вещей прибавилось, и теперь появилась еще одна большая дорожная сумка.

Осколки термогигрометра и вазы, которые Мин Се Хва разбила во время недавней истерики, Си Ын собрала в пакет и подмела пол.

Еще до начала уборки Си Ын выставила из палаты весь медперсонал, так что теперь смогла незаметно поднять закатившийся под ножку кровати пузырек с таблетками и спрятать его на самое дно своей сумки.

Когда она мельком заглянула внутрь, оказалось, что пузырек доверху набит мелкими таблетками разных видов.

Трудно было поверить, что матери, которая чуть не умерла от шока из-за передозировки препаратами, принесли и оставили так много лекарств.

Какой бы легкомысленной ни была Чан Джу Ын. Даже если она не выдержала маминых уговоров и принесла таблетки — неужели нельзя было дать всего пару штук, на один-два приема?

Да и вообще, если бы Чан Мён Хван как следует от них избавился, Чан Джу Ын не смогла бы ничего передать матери.

Нужно было выяснить, что вообще творится дома.

Почему экономка Хван так сказала? Её слова о том, что она «не хочет, чтобы на ней висел труп», явно значили, что состояние Мин Се Хва критическое. Возможно, водитель уволился по той же причине.

То, что к маминой зависимости от таблеток причастен Чан Мён Хван, Си Ын смутно подозревала и раньше. Но втянута ли в это Джу Ын — оставалось загадкой.

Си Ын отправила сестре сообщение:

[Во сколько у тебя сегодня заканчиваются занятия в академии?]

Видимо, учебой она не была занята, потому что ответ пришел почти сразу:

[Я дома]

[Ты же сама говорила, что маму сегодня выписывают. Разве нет?]

[Я не прикрываюсь мамой, чтобы не учиться… Учитель тоже сказал сегодня и завтра заниматься самостоятельно]

Следом прилетел стикер: нашкодивший щенок, опасливо поглядывающий на хозяина.

[Просто подумала: вдруг маме будет обидно, если она вернется, а дома никого нет].

[Впервые слышу, что Чан Джу Ын такая почтительная дочь. С каких это пор ты так переживаешь за маму?]

[Ну онни ㅠ Маме, видимо, сейчас тяжело после твоей свадьбы. С её-то характером упустить зятя-чеболя и выдать тебя замуж вот так — это же просто удар под дых].

[Для мамы ты не просто дочь].

[Ты для нее самый идеальный в мире двойник, который тешит её самолюбие. Пусть её собственный брак не удался, она надеялась, что хоть ты выйдешь замуж безупречно].

[А я такой дочерью стать не могу… Только и делаю, что разочаровываю её каждый день].

Сообщения сыпались одно за другим, словно Джу Ын только этого и ждала. Когда дело доходило до важного, она обычно мямлила и пускала слезу, зато всякую чушь несла без запинки, как по писаному.

[Если ты оставила свои вещи в моей комнате, убери их].

Си Ын набрала следующую фразу и тут же стерла. Дрожащей рукой она крепко сжала ткань на коленях, а затем всё-таки отправила сообщение:

[Я какое-то время поживу в доме в Сонбукдоне].

[Правда???? Серьезно?]

Джу Ын прислала несколько радостных стикеров. Си Ын выдохнула так тяжело, словно что-то давило ей прямо на солнечное сплетение, и подняла голову.

Она вызвала такси, убрала вещи в багажник, а затем спустила на инвалидном кресле Мин Се Хва, которая под действием успокоительного вела себя смирно. Директор больницы, друг Чан Мён Хвана, и медперсонал помогли усадить мать на заднее сиденье, так что Си Ын даже не пришлось надрываться.

— Огромное вам спасибо. У отца сегодня эфир, поэтому он не смог приехать на выписку. Он обязательно свяжется с вами, но мне не хотелось, чтобы вы сочли это проявлением неуважения.

— Пустяки, пустяки. Я всё понимаю. Местные выборы на носу, у него сейчас каждая минута на счету. Достается же тебе, Си Ын. Что ни говори, а дочка у этого негодника получилась просто на загляденье. Ты ведь в следующем году выпускаешься?

— Да.

Если, конечно, она не возьмет академ и продолжит учиться по плану.

— Ну, значит, увидимся в следующем году на свадьбе. Твой жених поживает хорошо? Ох, разорюсь я на этих свадебных подарках! Мой-то оболтус только время теряет, даже и не думает жениться.

В ответ на эту тираду Си Ын лишь вежливо, с мягкой полуулыбкой изогнула губы. Он прощупывал почву.

Последние несколько дней, пока Си Ын дежурила в палате матери, Ке Му Гёль ходил за ней по пятам. Персонал просто не мог не заметить такого бросающегося в глаза человека.

Её ничуть не удивило, что Чан Мён Хван даже близкому другу не обмолвился о разорванной помолвке дочери и резко изменившихся обстоятельствах. Если, как утверждала Джу Ын, Мин Се Хва дошла до такого состояния из-за уязвленной гордости после отмены помолвки и поспешного брака Си Ын, то это даже приносило облегчение: значит, ничего более страшного не произошло.

Сама Си Ын из всех знакомых рассказала о разрыве только Чон Хи Не. С приятельницами из светских кругов и остальными знакомыми, которые наверняка уже всё знали по слухам, она свела общение к минимуму и старалась не пересекаться.

И дело было не в том, что она стеснялась Ке Му Гёля. Ей было стыдно за собственную семью, которая выдала её замуж ради спасения от тюрьмы.

Видимо, она пошла в родителей — стала такой же снобкой.

Си Ын несколько раз вежливо поклонилась, села на переднее сиденье такси и пристегнула ремень.

Ехать до Сонбукдона минут сорок — путь неблизкий, но ей почему-то хотелось, чтобы таксист поехал в объезд.

Осознание того, что она вот так внезапно возвращается в отчий дом, всё никак не приходило, и она неотрывно смотрела в окно. Она ездила в эту больницу каждый раз, когда Чан Мён Хван избивал её так, что требовалась медицинская помощь, поэтому обратная дорога была знакома до боли.

Чем ближе они подъезжали к Сонбукдону, тем сильнее потели ладони, судорожно сжимавшие телефон.

В этом двухэтажном доме когда-то жил дедушка, но от него там почти не осталось следов. Си Ын мысленно представила, как переступает порог массивных ворот, шаг за шагом пересекает безжизненный сад и открывает входную дверь. Необъяснимая, смутная жуть проползла по коже морозцем, словно отголосок далекого прошлого.

Чан Джу Ын. Мин Се Хва. Чан Мён Хван.

Раз прислуги больше нет, в доме будут только они трое.

Только сейчас она до конца осознала, насколько уютно и спокойно ей жилось в квартире в Синчхоне. На губах мелькнула горькая усмешка. Они ведь и пожили-то вместе совсем ничего — с чего бы вдруг так тосковать?

Первые несколько дней она чувствовала себя чужой, неловко ютящейся в чужом доме. Когда Ке Му Гёль был рядом, приходилось контролировать каждое свое движение, что ужасно выматывало, а когда его не было... всё равно расслабиться не получалось. Она постоянно была как на иголках, гадая, во сколько он вернется.

Не сказать, чтобы в последнее время стало сильно комфортнее — в чем-то напряжение даже возросло. Казалось бы, возвращение в отчий дом должно было принести облегчение от привычной обстановки, но всё тело, от плеч до желудка, словно окаменело.

Поднимет ли Чан Мён Хван на нее руку снова? Будет ли зло курить одну сигарету за другой, наполняя дом тошнотворным запахом, стряхивая пепел где попало и грозясь обжечь её кожу?

Мин Се Хва, которая, стоит лишь отвернуться, напьется или наглотается таблеток и начнет в слезах причитать, как Си Ын сломала ей жизнь, — это всё было ожидаемо. Но если мать узнает о Со Ын Соне, который предлагал Си Ын развестись и вернуться к нему, страшно представить, на что она пойдет.

Никто не выбирает родителей. Понимая, что переделать их невозможно, она всю жизнь прожила в покорности, но почему же сейчас ей так страшно и неуютно?

Си Ын прикусила губу. Она не понимала, хочется ей рассмеяться или расплакаться.

Ей казалось, что она еще не слишком привязалась к Ке Му Гёлю, но неужели он уже настолько пророс в её жизнь? Си Ын судорожно вздохнула, поразившись собственной нелепой слабости.

Побудь она рядом с ним еще немного — и, возможно, мысль о возвращении в этот дом показалась бы ей невыносимой?

Незаметно для нее такси свернуло в переулок и остановилось прямо перед воротами.

Она подняла взгляд, осматривая фасад. С тех пор как Си Ын уехала, заметно потеплело. В саду проклюнулась свежая зелень, и дом уже не казался таким холодным и безжизненным, как раньше.

Сердце билось ровно и глухо.

Си Ын вышла, вытащила чемоданы из багажника, сгрузила их в сторонку и начала помогать матери выбраться из машины, как вдруг откуда-то раздался звонкий лай: «Тяв! Тяв-тяв!».

У соседей появилась собака? В этом районе просторные дворы были нормой, так что многие держали питомцев.

Не придав этому значения, Си Ын взяла сумочку и набрала код на воротах. Мать никак не могла стоять ровно и всё время заваливалась на нее. Поддерживая её, Си Ын пожалела, что не попросила Джу Ын выйти им навстречу.

Ворота распахнулись. Мин Се Хва, немного придя в себя, узнала родной дом и шаткой походкой двинулась внутрь.

Медлить было нельзя. Си Ын прибавила шаг, крепко подхватила мать под руку, чтобы та не упала, и повела её по дорожке к входной двери.

И тут к ним подбежало что-то маленькое, пшеничного цвета. Си Ын от неожиданности ахнула и всмотрелась в меховой комочек, бесстрашно кинувшийся прямо на туфли Мин Се Хва. Заливистое «тяв-тяв!» окончательно развеяло сомнения — это был крошечный щенок.

— Онни!

На крыльцо с раскрасневшимся от восторга лицом выбежала Джу Ын и подхватила щенка, обнюхивающего ноги матери.

— Онни, смотри! Правда ведь, прелесть?

Щенок уютно устроился на руках у Джу Ын и, свесив лапки, радостно дышал, высунув язык.

Настоящая, живая собака.

— Это еще что… Откуда она? — спросила Си Ын, инстинктивно отступая на шаг.

Ответила не Джу Ын, которая настолько увлеклась щенком, что даже не замечала пошатывающуюся мать, а вышедший из дома Чан Мён Хван.

— Приехали? После твоего отъезда в доме стало как-то пустовато. А у одного знакомого собака как раз ощенилась, он жаловался, что щенков девать некуда, вот я и взял одного.

Чан Мён Хван произнес это мягко, с интонациями любящего отца — маской, которую он обычно надевал только на публике.

— Си Ын, ты ведь всегда любила собак?