После окончания приёма Джеремия направилась не в особняк Кайласов, а в дом графа Уивера.
Она приехала без предупреждения, но хозяин особняка, граф Самюэль Уивер, встретил её, мягко заключив в объятия.
— Добро пожаловать, Джеремия.
— Прости, что нагрянула вот так, без предупреждения, Самюэль.
— Для меня это всё равно что внезапный подарок. Мне это только в радость, так что не извиняйся.
Он был её возлюбленным, с которым они состояли в отношениях уже третий год.
Джеремия, которая обычно не тянула отношения дольше года, вот уже почти три года не заговаривала о расставании — и всё потому, что Самюэль был человеком на редкость нетребовательным.
Он прекрасно понимал, что никогда не станет для Джеремии дороже Роуэна, и не желал ничего, кроме как быть рядом с ней.
К тому же он обладал особым даром угадывать настроение Джеремии, лицо которой обычно ничего не выдавало.
— А ведь ты сегодня будто не в духе. Что-то случилось?
— М-м. От твоих глаз ничего не скроешь.
Высвободившись из его объятий, Джеремия стянула перчатки и непринуждённо опустилась на софу в гостиной.
Слуги Уиверов проворно засуетились и подали ей тёплый глинтвейн. Зима уже миновала, но для того, чтобы поднять ей настроение, лучше глинтвейна ничего не было.
Джеремия даже не спросила, что это, — просто взяла бокал и принялась смаковать напиток с ароматом корицы.
— Мне пришлось услышать из чужих уст о том, что для Седрика наверняка было крайне важно. Да ещё в придачу с указанием позаботиться о нём.
— Какой неосторожный человек. А если не так — то, может, за этим скрывался какой-то умысел?
— Это уже не имеет значения. Важно совсем другое.
Глинтвейн согрел её, возлюбленный нежно поглаживал по плечу — и на лице Джеремии начали проступать настоящие чувства.
— Оказывается, у Седрика украли вещь, оставшуюся от Роуэна.
— Раз ты говоришь в прошедшем времени, значит, её вернули…
— Да. К счастью, кто-то её разыскал. Но я ведь совсем ничего не знала. А скажи он мне — и не пришлось бы прибегать к чужой помощи.
— Может, потому он и не сказал? Стоит тебе вмешаться — и дело раздуется.
Хоть её и называли вдовствующей герцогиней Кайлас, она по-прежнему оставалась любимой младшей сестрой императора.
Захоти она вернуть вещь, оставшуюся от мужа, — в дело вмешалась бы вся мощь императорского двора, а Седрик при его характере вряд ли хотел бы оказаться у всех на устах.
— Да, верно, так бы и вышло. И всё же эта брошь имеет значение не только для Седрика. Это ведь мой подарок…
Самюэль тепло обнял за плечи Джеремию, у которой от подступивших чувств покраснел кончик носа.
— Разве он этого не понимает? Скорее наоборот — может, именно поэтому и держал всё в тайне. Чтобы не ранить тебя.
— Нет. Он меня ненавидит. Впрочем, это всё мне за грехи.
— Это не так. С того самого дня, как Роуэн оставил эту брошь тебе на память, Седрик наверняка понял, что вы с Роуэном любили друг друга. Жаль, что всё сложилось чуть-чуть неправильно, но нынешний Седрик — достойный взрослый человек, он поймёт.
— Понять-то поймёт, но простить не сможет. Потому и не рассказывает мне о себе.
В беспечную пору юности, когда она считала, что быть любимой — это само собой разумеется, она этого не понимала. Не знала, что её ребяческие капризы обернутся вот таким грузом и придавят её саму.
Джеремия глубоко вдохнула и медленно выдохнула.
— А ведь мне и прощения просить нельзя. До сих пор я такая эгоистка.
— Джеремия, ты уже достаточно раскаивалась и мучилась все эти годы. Роуэн ведь всё понимал. Понимал, что и тебе нужно было, к кому прислониться сердцем.
Так и было. Роуэн знал, что Джеремия без конца жаждет любви, но не мог наполнить её сердце сам — и принимал то, что её любили другие вместо него.
Тогда она считала это равнодушием к себе и впадала в отчаяние, но он, отправляясь на войну, с сухим лицом сказал ей, вышедшей его проводить:
— Если ты счастлива, мне всё равно, кто и кем станет, и как меня забудут. Прошу, береги себя, Джеремия. Прости меня за всё это время.
— Что это значит? Что ты хочешь сказать?
— Моя любовь была слишком ничтожна… Нет, не будем теперь об этом. До моего возвращения — будь здорова.
Оставив эти слова, он уехал, и она его за это возненавидела. За то, что заставил её снова оглянуться на уже угасшую любовь. За то, что один разыгрывает из себя хорошего человека.
Она даже твёрдо решила, что не простит его.
Но в тот день, когда пришла весть о его гибели, Джеремия поняла, что ни разу не отпускала любовь к нему. И пока она билась в муках, словно сердце её разрывали надвое, возненавидела она в итоге саму себя.
И тогда тем, кто молча стал её опорой, был Самюэль.
— Мне всегда совестно, что я мучаю и тебя тоже, Самюэль. Я ведь знаю, что даже у нас дома ты не можешь чувствовать себя свободно из-за Седрика.
— Я вынесу любую ненависть. Только не гони меня от себя, Джеремия.
Перед лицом этой любви, обращённой к ней одной, Джеремия с чувством, в котором смешались горечь и благодарность, поцеловала Самюэля в лоб.
Самюэль, мастерски умевший её утешать, знал способ вернуть приунывшей Джеремии живость. Способ был прост — указать ей, чем заняться.
— И всё же, как ни думаю, меня это не отпускает. Кто украл ту брошь, какой умысел был у того, кто её разыскал, и зачем человек, выложивший тебе всё это, вообще рассказал о деле, которое уже завершилось.
Как и следовало ожидать, в ярко-синих глазах Джеремии вспыхнул живой огонёк.
— Кто украл — я скоро узнаю. По дороге сюда я уже пустила людей по следу. А что до остального…
В голове Джеремии смутно всплыли обстоятельства дома Листеруэлл. Кажется, Харриет, выдав себя за Беллу, устроила непристойный скандал — и за это её, не дав ни гроша, выставили из дома Листеруэллов. По выражению Седрика — «в одностороннем порядке».
Седрик, похоже, был на стороне Харриет, но Джеремия намеревалась взглянуть на всё беспристрастно.
— Похоже, придётся подбросить наживку — выяснить, которая из Листеруэллов тут источник проблемы.
Она больше не была женщиной, утопающей в сантиментах. Она была до холодности расчётливым членом императорской семьи.
* * *
С тех пор как Харриет решилась пустить свободные деньги на вложения, она стала внимательнее изучать газеты и бросала взгляд даже на диковинные товары, разложенные на уличных лотках.
Раньше ей это было неинтересно, и она не замечала, но оказалось, что в этом мире полно людей, желающих затеять дело со всякими чудными штуками. В лучшем случае их можно было назвать чудаками или мечтателями, в худшем — мошенниками.
Мужчина по имени Морис Деклен был как раз из таких.
— Вы только послушайте. С древних времён по Силандскому морю ходило великое множество торговых судов. И немало из них пошло ко дну, попав в шторм! А все драгоценные вещи, что были на тех кораблях, так и хранятся на дне морском, без всякого хозяина.
Он сидел за уличным столиком кафе под раскинутым навесом и трещал без умолку, выкладывая соседу то, о чём тот и не спрашивал. Напиток в стоявшей перед ним чашке давно был выпит, а одежда была обтрёпанной.
Мужчина средних лет, по доброте душевной не сумевший бессердечно оборвать этого чудака, натянуто улыбался, но во взгляде его не было и тени согласия с Морисом.
— Оно-то так, да ничего не поделаешь. Никто ведь не сможет это оттуда достать.
— Верно? Вот в этом-то вся загвоздка, так?
— А?
— А если бы можно было достать — это же золотая жила, золотая жила!
Лицо мужчины средних лет сделалось ещё более натянутым.
Но Морис, похоже, разошёлся не на шутку: вытащил из-за пазухи какую-то бумагу, развернул её и продолжил:
— Вот потому-то я как раз и готовлюсь взяться за это дело. Назовём его, скажем, «Искатель сокровищ с затонувших кораблей»? А вот и сам план.
С того мгновения, как прозвучало слово «затонувшие корабли», мужчина средних лет, кажется, оставил всякие надежды на нормальный разговор и лишь посмеивался да кивал.
— По моей теории, для этого дела нужны два подъёмных судна, крепкие цепи и умелые ныряльщики. Ставим два корабля по обе стороны, а ныряльщики с баграми подбираются к затонувшему судну.
— До него ведь добираться немало времени. Даже самому умелому ныряльщику задержать дыхание дольше пяти минут не под силу.
— А! Я ведь тоже не пустой мечтатель. Корабль, ушедший на глубину, — это, понятное дело, безнадёжно. Но у судна, затонувшего у самого берега, где много рифов, шансов вполне достаточно — вот что я скажу.
Харриет, слушавшая всё это неподалёку, тихо усмехнулась.
На мелководье, да ещё среди множества рифов — как он собрался спускать на воду подъёмные суда?
Но Морис, тыча пальцем в развёрнутую бумагу, увлечённо продолжал объяснять.
— Я ведь, по правде, сам бывший ныряльщик из Вески! Вы же знаете, что морепродукты из Вески славятся? Так вот, всё это добывают ныряльщики, а друзья мои — большие мастера своего дела.
— Вот как.
— Ныряльщики у нас есть, осталось только раздобыть подъёмные суда. Я как раз ищу для этого вкладчика. Может, вас, любезный, тоже заинтересует это дело?
— Нет. Я-то гол как сокол.
Мужчина средних лет, который и на вид выглядел вполне обеспеченным, на этом провёл черту.
И, видно, испугавшись, что, останься он ещё немного, его опять втянут в какую-нибудь нелепицу, оставил недопитый кофе и поднялся с места.
— Приятно было побеседовать. Доброго вам дня.
— И мне было приятно. Если вдруг после заинтересуетесь — ищите Мориса Деклена где-нибудь в этих краях. Ха-ха-ха!
Морис со светлым лицом помахал рукой тому, кто, как всякому было видно, попросту сбегал от него. То ли он не замечал, что от него бегут, то ли ему было всё равно — кто знает.
И после того как собеседник ушёл, Морис всё разглядывал свой план, то кивая, то потирая подбородок. По-своему он, кажется, был настроен вполне серьёзно.
Харриет какое-то время молча наблюдала за ним, затем встала и пересела напротив него.
Морис, разумеется, испуганно вздрогнул и поднял голову, но Харриет, мило улыбнувшись, сказала:
— Можно я угощу вас чашечкой кофе?
— Ну… буду только рад!
Харриет подозвала официанта и заказала кофе для Мориса. А потом украдкой заглянула в его чертёж.
— Я сидела неподалёку и невольно услышала то, что вы рассказывали.
— Какое там «вы». Зовите меня просто Морисом. А вы, барышня, с виду явно из дворян…
— Я из мелкого дворянства, так что разница в положении с простыми людьми не так уж велика. Меня зовут Харриет Листеруэлл. Как бы то ни было, ваше дело меня немного заинтересовало.
При этих словах глаза Мориса заблестели.
— В самом деле?
Чужое пренебрежение он будто переносил легко, но, может, на деле был изрядно задет? Или же это мошенник, который ломает комедию, чтобы обобрать наивную женщину?
— Но у меня есть несколько опасений. Если вы устраните только их и принесёте мне бизнес-план, я готова, изучив его, вложиться.
Харриет указала на те несколько мест, где, слушая его, она недоумённо качала головой.
Как он собирается спускать подъёмные суда в прибрежные воды, где так много рифов; какого размера будут эти суда и какой вес затонувшего корабля можно поднять этими двумя; до какой глубины возможна работа и нет ли способа продлить время работы ныряльщика; сколько времени займёт сам подъём…
— Вы и сами наверняка понимаете, Морис, но это дело требует немалых вложений. А вкладчик, отдавший столько денег, не захочет провала. Так что покажите мне более тщательно проработанный бизнес-план.
