Сумма и вправду была невелика. Их дело имело успех, но до полноценного распределения прибыли было еще далеко. И все же ощущения были совершенно новыми. Приехать в монастырь в неделю Священного праздника и сделать личное пожертвование — поступок, позволяющий ощутить дворянскую честь и гордость. То, о чем еще полгода назад она могла лишь робко мечтать.

Катрин бережно приняла конверт.

— Огромное вам спасибо. Возможно, вы бы хотели, чтобы мы направили эти средства на что-то конкретное?

При получении пожертвований такие вопросы задавали всегда. Зная это, Харриет ответила так, словно только того и ждала:

— Купите на них нижнее белье и носки. Я знаю: когда поступают деньги, в первую очередь всегда покупают продукты. Об этом не принято говорить, но ведь все здесь штопают дырявое белье и носки до тех пор, пока они окончательно не расползутся.

От частых стирок эти вещи быстро изнашивались, но никто в монастыре не смел просить о покупке новых. Это считалось непозволительной роскошью.

Харриет до сих пор отчетливо помнила, как Эмма, стиравшая свои грубо залатанные панталоны, опрокинула таз, в панике пытаясь спрятать их от нее. Ее пылающее от стыда лицо — и это несмотря на то, что они обе женщины! — и растерянные, полные слез глаза.

Именно тогда Харриет осознала, насколько сама она на самом деле благополучна. Пусть от нее отвернулась семья, но она оставалась аристократкой, и ее белье всегда было чистым, мягким и без единой заплатки.

— Я знаю, что бережливость — добродетель послушников, но истлевшее белье не только мешает в работе, но и может стать причиной болезней, о которых знают только женщины. Прошу вас, не считайте это роскошью.

— Ах...

Катрин закрыла глаза, сглатывая подступивший к горлу комок. Пальцы, поглаживающие конверт, едва заметно дрожали.

— Ваша забота столь глубока... Я даже не знаю, какими словами выразить вам благодарность.

— Это сущие пустяки. Заработай я больше, попросила бы купить всем новые рясы, но на это пока денег не хватит.

Харриет отшутилась с легкой улыбкой, но выражение глубокой признательности на лицах Катрин и Агнес никуда не исчезло.

Пожалуй, о таком могла подумать только Харриет. Другим аристократам и в голову не приходили столь интимные бытовые тяготы обитателей монастыря. Но она, прожив бок о бок с ними целый год, прекрасно знала, что монахини — точно такие же люди, и понимала их невысказанные беды.

Наконец Катрин светло улыбнулась и кивнула:

— Что ж... благодаря вам и я впервые за долгое время примерю новое белье.

От этих слов все трое искренне рассмеялись.

Какая же это была светлая, всеобъемлющая радость. Впервые со дня гибели родителей Харриет почувствовала благодарность за то, что жива. И поэтому останавливаться на достигнутом было нельзя.

— Настоятельница, — вновь заговорила она. — Я считаю, что ради сохранения этой радости нам нужно продолжать и расширять наше дело. Ведь в правильных руках деньги способны творить еще большее добро.

На этот раз Катрин не стала перечить.

С появлением собственных средств отпала нужда обивать пороги высшего духовенства с протянутой рукой, зато появилась возможность помочь большему числу обездоленных. Деньги сами по себе не страшны — страшна алчность, которая к ним примешивается. А для Катрин даже страх перед этой алчностью был теперь непозволительной роскошью.

— Мы-то в торговых делах ничего не смыслим. Но если у вас есть план, мы окажем вам любую поддержку.

Взгляды Катрин и Агнес, полные безграничного доверия, наполнили сердце Харриет трепетом.

— Я хочу превратить «Мыло и травы Святой Клариссы» в нечто большее — в полноценный бренд «Кларисса». То, что наши товары с любовью создаются вручную самими служителями веры — уникальная черта, которой не может похвастаться ни одна другая марка.

— Разве это так важно? Да, сейчас всё больше фабричных товаров, но ведь и изделий ручной работы по-прежнему хватает.

— Кто именно их делает — вот вопрос первостепенной важности. Тем более в нашей империи, где влияние религии столь велико. Безупречная репутация, внушающая абсолютное доверие, — наш бесценный актив. И растрачивать его лишь на продажу мыла было бы чудовищно расточительно. Что, если мы станем продавать наши травяные сборы, мед и воск, свечи, оливковое масло и маринованные оливки, подавая всё это вместе с историей нашей обители? Уж в качестве-то мы уверены, не так ли?

При этих словах и Катрин, и Агнес кивнули с выражением особой, почти горделивой уверенности на лицах.

До сих пор им приходилось отдавать плоды своих трудов за бесценок и, пересчитывая жалкие гроши, лишь тяжело вздыхать. Не из жадности — из горького чувства вины перед тяжело работавшими послушниками. Они-то лучше других знали, скольких усилий стоит отлить одну-единственную свечу, выжать чистейшее масло или заготовить маринованные оливки. Это был тяжелейший труд.

— Мы всегда вкладывали всю душу, чтобы создавать лучшее, — тихо произнесла Катрин. — Просто не знали иного пути. В качестве мы уверены абсолютно.

— Отличный товар, единый дизайн бренда, история, ради причастности к которой люди будут с радостью совершать покупки, и неизменное качество. Я уверена: если мы сосредоточимся на этом, «Кларисса» добьется огромного успеха.

Слушая уверенный голос Харриет, Катрин почувствовала, как взволнованно забилось сердце. В самом начале пути ее терзало чувство вины за то, что служители Господа смеют думать о заработке. Она не могла уснуть по ночам, изводя себя мыслями: не используют ли они веру ради наживы?

Но когда благодаря вырученным деньгам они смогли с радостью принять сирот из Эфера, когда появилась возможность выплачивать монахам пусть скромное, но справедливое вознаграждение, а бесплатные обеды в трущобах стали проводиться дважды в неделю — Катрин изменила свое мнение.

Явар ответил на мои молитвы о помощи. Это Он привел сестру Харриет в нашу обитель.

Еще недавно и монастырь Святой Клариссы, и сама Харриет проливали слезы от безысходности, а теперь они смотрят друг на друга с улыбкой. Разве это не истинный божественный промысел?

— Мы приложим все усилия, — твердо пообещала настоятельница. — И прежде всего будем следить за тем, чтобы не поддаться алчности.

— Я в вас верю.

Светло улыбнувшись, Харриет взяла свою сумку. Ей следовало поторопиться, чтобы успеть проведать Эмму, Софию, работников мыловарни и Мари, отвечающую за травяной цех.

Однако, поднявшись, она бросила взгляд на окно — и замерла: густой снегопад уже выкрасил пейзаж в ослепительно-белый цвет. Она думала, что в комнате так светло из-за ясного дня, и даже не догадывалась, что это свет отражался от выросших сугробов.

— Ох... Кажется, мне придется погостить у вас, пока не растает снег, настоятельница.

Только тогда Катрин тоже заметила непогоду. Она подошла к окну, распахнула створку и протянула руку наружу. Ворвавшийся в комнату ветер оказался не таким ледяным, как можно было ожидать.

— Хм. Похоже, будет мести до самого вечера. Сугробы, конечно, наметет, но самое большее дня через три всё растает, так что не переживайте.

— Неужели Явар и такие вещи вам подсказывает?

— Если прожить на свете достаточно долго, начинаешь разбираться в приметах. Когда снега наметает столько, что каретам совсем не проехать, кончик носа на ветру мерзнет куда сильнее.

Харриет решила поверить ей на слово. От мысли, что она останется здесь на ночь, на душе стало непривычно спокойно и радостно.

Узнав, что гостья не уезжает, прибежавшая ее проводить Эмма тут же вскинула руку и выпалила:

— Ложитесь в моей комнате! А я посплю на полу!

Кому было не ясно, что это лишь предлог, чтобы проболтать вдвоем до глубокой ночи? Катрин тихонько рассмеялась и нашла более подходящее решение:

— У нас есть гостевая комната с двумя кроватями. Сестра Харриет, Эмма, сегодня будете ночевать там.

— Да, настоятельница!

Лицо Эммы так и светилось от неподдельного восторга. И она вряд ли догадывалась, как много всё это значило для Харриет.

А ведь я думала, что в моей жизни больше никогда не будет друзей.

И пусть Эмма казалась ей скорее младшей сестрой, чем подругой — это было совершенно не важно. Чувствовать, как в твою жизнь искренне и щедро вплетается чужая привязанность, было настолько упоительно, что любые статусы и ярлыки теряли всякий смысл.