Вечерний приём в герцогском доме Кайлас устраивали впервые за очень долгое время. Во время войны глава рода был в походе, после победы приходилось чтить память павшего Роуэна — и от пышных приёмов воздерживались.
Но дому уровня Кайласов слишком долго не давать приёмов было тоже нельзя. Ведь их приёмы были не просто местом, где едят, пьют и веселятся, — там подавались всевозможные политические знаки.
Разумеется, на сей раз примешивалась и ещё одна цель.
— Седрик. На этом приёме постарайся станцевать с как можно бо́льшим числом барышень. В будущем году тебе тоже пора жениться.
К Седрику, что готовился к выходу, явилась Джеремия и объявила ему это, будто ставя перед фактом.
Он стоял перед зеркалом во фраке и проверял, хорошо ли завязана бабочка; решительное лицо матери показалось ему в новинку, и он спросил:
— Вы что же, и вправду затеяли этот приём, чтобы подыскать мне жену?
— Не смей отшучиваться. Ты — герцог Кайлас. Тебе надобно поскорее произвести наследника и продолжить род.
На попрёки Джеремии Седрик едва заметно улыбнулся и оправил манжету сорочки.
Такой сын внушал матери недоверие, и она прибавила ещё:
— Я знаю, что есть барышня, на которую ты поглядываешь, но брак — не то, что решают по минутному чувству. По возможности лучше выбирать того, чьё положение схоже с твоим, — так что непременно побеседуй и с такими девицами.
— Удивительно слышать от вас подобные речи, матушка.
— Кому и говорить, как не мне. Я ведь поставила жизнь на первую влюблённость — и оттого сделала несчастной не только себя, но и твоего отца, и тебя. Так что ты моей ошибки не повторяй.
На этих словах рука Седрика замерла.
— Матушка.
Красные глаза, полные холодной страсти, вгляделись в отражение матери в зеркале.
— Отец в последние свои мгновения не говорил ни о чём, кроме вас. Хотя перед ним стоял я, его сын, он лишь без конца твердил: позаботься о матери.
Тогда, признаться, ему было обидно на отца. И он недоумевал: почему тот лишь теперь вспомнил о матери, с которой всю жизнь держался отчуждённо?
Но теперь он знает.
— Отец любил вас. Он лишь до крайности неумело это выражал; и жизнь его была несчастна вовсе не из-за вашей любви.
— Седрик…
— И не смейте по своему усмотрению решать, будто и моя жизнь была несчастной. Тем более в последнее время я живу вполне себе в удовольствие.
Рука Джеремии, сжимавшая подол платья, побелела.
Седрик прежде ни разу не говорил в подобном тоне. На такие темы они никогда не беседовали — оно и понятно, — и всё же ничего нельзя было поделать с тем, что сын вдруг показался ей чужим.
Пока я жила, запершись в своём мирке, этот ребёнок в одиночку стал взрослым.
Пока она, младшая в императорской семье, капризничала и пряталась, этот сын всем телом принимал на себя взгляды света и держался стойко — а теперь, ещё более закалившийся, чертил черту: «не вмешивайтесь в мою жизнь».
Всё это казалось ей воздаянием за собственные грехи, и Джеремия горько улыбнулась.
— Что ж, если ты так думаешь, не стану больше об этом. Ты сам разберёшься.
И она уже повернулась, чтобы выйти из комнаты Седрика.
— Кстати, матушка.
— Да?
Едва Джеремия, окликнутая внезапно, обернулась, Седрик тоже развернулся вполоборота — не к зеркалу, а к ней.
— Так вы знаете ту, на которую я поглядываю?
В прищуре Седрика таилась улыбка. Но что она означала, понять было нельзя, и Джеремия немного растерялась.
Пока она в замешательстве не знала, что ответить, Седрик как ни в чём не бывало обронил:
— Если знаете, то я был бы рад, чтобы вы обошлись с ней ласково. Как знать. Вдруг она станет нам семьёй.
— Ты серьёзно?
— Разве я охотник до шуток?
Нет. Насколько знала Джеремия, Седрик был не из тех, кто шутит подобными вещами.
Было ему лет пять-шесть, когда заглянувший в дом гость в шутку обронил: «Как насчёт того, чтобы потом жениться на моей дочери?» — а Седрик так и не ответил ему до самого конца.
Из-за этого дочь гостя в итоге расплакалась, но, если оглянуться, отклик Седрика был, пожалуй, верным. Ведь нынче не один и не двое готовы, ухватившись хоть за такую шутку, приладить к нему свою дочь.
А значит, иными словами, сейчас Седрик говорит всерьёз.
— Я собираюсь понаблюдать. Ведь насчёт той девочки я пока не могу быть уверена.
— Как вам угодно. Платье, что вы сегодня надели, вам очень к лицу.
На этот обиняками поданный намёк убираться Джеремия снова повернулась к двери.
Смотреть на сына, что нынче будто отшлифован и сияет ярче обыкновенного, было ей отчего-то мучительно. Ей вспоминалась она сама — та, что когда-то, окрылённая ожиданием встречи с Роуэном, наряжалась изо всех сил.
Когда Джеремия ушла и в комнате снова стало тихо, Седрик опять посмотрел в зеркало.
Волосы, гладко зачёсанные назад бриолином, не выбивались ни на волосок, и кожа тоже сияла гладкостью.
Он открыл маленькую стеклянную баночку и кончиком мизинца растопил лежавший в ней восковой бальзам. А затем тонко растёр его по губам, что и без того не были сухими.
Свет лампы играл на его губах, но не настолько, чтобы это резало глаз.
Будет ли толк от всех этих стараний над собой?
С губ сорвался самоуничижительный смешок.
Обыкновенно приёмы были для него делом хлопотным и досадным. Приходилось долго стоять навытяжку, вести с множеством людей важные разговоры и являть искусство ненавязчиво встречаться порознь со знакомыми, что были друг с другом не в ладах.
Вдобавок надо было думать об охране на случай покушения и приглядывать за маркизским домом Паскаль и графским домом Хейворд, что и по сей день скрежещут зубами, желая придавить герцогский дом.
А чего стоит виконтский дом Кингсли.
Какое-то время, занятый Альбертом, он смотрел на них сравнительно сквозь пальцы, но Бенедикт по-прежнему зарился на власть герцогского дома.
Так что и сегодняшнему приёму полагалось бы вызывать головную боль — а вот же, с недавних пор настроение мало-помалу воспаряло.
Ему было неловко, и он старался этого не замечать, но признать пришлось.
— Харриет…
Одно лишь то, что она придёт, — и вот уже сердце так стучит, и он печётся о своей наружности.
Он нарочно принарядил свою внешность — то самое действенное для всех оружие. Каким же взглядом посмотрит на меня Харриет?
Слишком расфранчиться — тоже не дело. А так, пожалуй, в самый раз…
И надетый наряд был безупречен.
Досадно было лишь то, что, как ни приукрашивайся, а станцевать с Харриет ему всё равно не удастся.
Он и без того знал, что в последнее время тут и там всплывают рассказы о том, как их с ней видели вместе.
А станцуй он в таком положении ещё и с Харриет — на неё обрушится слишком много внимания, и кое-кто, не знающий своего места, примется её очернять.
Ощущение, что есть нечто, чего до боли хочется — и не можешь получить.
С той поры, как он осознал, что полюбил Харриет, это ощущение недостачи, вгонявшее его в состояние нехватки, по иронии стало движущей силой, что толкала его вперёд. Ведь пустоту надо заполнять.
А раз ясно и то, чем именно надо заполнить свою пустоту, — то отчего бы и не двигаться?
Тут в дверь постучал дворецкий Герберт.
— Ваша светлость. Скоро начинается приём.
— Хорошо.
Безупречный Седрик в последний раз оглядел себя, а затем повернулся и вышел из комнаты.
Блистательная ночь особняка Кайласов только начиналась.
* * *
— Госпожа Роксана!
— Давно не виделись, графиня Хэштон.
— А Триша-то на склоне лет обзавелась дочерью. Хо-хо-хо! Я, признаться, и раньше подозревала, что этим кончится.
— Благодарю за добрые слова.
У входа в особняк Кайласов Роксана встретила давнюю подругу Триши, что вызвалась быть при ней компаньонкой.
И тут Харриет слегка засомневалась: а есть ли вообще что-нибудь, чем она может помочь Роксане?
Роксана долгие годы была помощницей Триши, а потому завязала крепкие связи и с её знакомыми, да и о том, как подобает держаться дворянину, знала лучше самой Харриет.
Платье, сшитое в ателье «Лювар», доставшиеся от Триши драгоценности уровня семейной реликвии, а вдобавок причёска и грим, над которыми служанки трудились не жалея сил, — всё это разом делало Роксану истинной знатной дамой.
Когда я вызвалась помогать, наставница, верно, посмеивалась про себя.
Скрывая неловкость, Харриет держалась подле Роксаны.
Вечерний приём в герцогском доме Кайлас оказался не столь пышным, как ей представлялось. Но, как и на недавнем чайном приёме, в нём была недосягаемая изысканность.
То, что он не пышен, вовсе не значило, что не было в нём всего, чему следовало быть. Напитки у барной стойки были отменные, а угощения, выставленные так, чтобы всякий мог взять, были тонко украшены. О том, что вкус их был превосходен, и говорить нечего.
Величественные люстры, оркестр высшего разбора, слуги, что следили, чтобы никто не испытывал ни малейшего неудобства, и уголки для отдыха, устроенные тут и там, — всё было безупречно.
Прежде она бы оробела перед такой роскошью, но теперь Харриет была из тех, у кого прибавилось смелости.
Внимание своё она обратила не столько на само пространство, что являло богатство и власть герцогского дома, сколько на людей, что в нём собрались.
— Госпожа Аннабель!
— Ах, госпожа Харриет! Давно не виделись. Как вы поживали?
Аннабель, с которой она давно не встречалась, по-прежнему, судя по всему, была богата знакомствами. Об этом говорило хотя бы то, что вокруг слонялись люди, вытягивавшие шею в надежде с ней поздороваться.
Харриет проворно представила ей Роксану.
— Тётушка. Это моя подруга, госпожа Аннабель Лейтон. Особа с очень широким кругом знакомств, весьма образованная, к тому же умеющая прислушиваться к чужому мнению. Госпожа Аннабель, а это моя тётя, госпожа Роксана Феллон. Сегодня она присутствует на приёме как представительница двоюродной бабушки Триши.
Аннабель, никогда не слыхавшая от Харриет ни о какой «тёте», недоумённо склонила голову, но, узнав, что Роксана — наследница дома Феллон, тотчас овладела своим лицом.
— Рада знакомству, госпожа Феллон.
— Это я рада, госпожа Лейтон. Виконт Лейтон с супругой, надеюсь, в добром здравии?
— Да! Разве вы знаете моих родителей?
— Несколько лет назад они приезжали к нам в особняк, чтобы повидать матушку. Помню их как людей весьма проницательных.
— Ах! Давайте потом вы непременно поздороваетесь и с моими родителями.
Аннабель обошлась с Роксаной учтиво, ровно как и надеялась Харриет. Прочие, что за ней наблюдали, теперь тоже получили о Роксане общее представление, а значит, пренебрежительных взглядов в её сторону должно было заметно поубавиться.
После этого Роксана, ведомая компаньонкой, графиней Хэштон, и Харриет, перезнакомилась со множеством людей.
Реакция людей делилась на два разряда: одни при словах «наследница дома Феллон» сами являли учтивость, другие бросали на неё взгляды, полные сомнения.
Посмотрим, долго ли вы сможете так на неё смотреть.
Харриет злилась даже сильнее, чем если бы пренебрегали ею самой, и про себя скрежетала зубами.
Но стоило появиться хозяевам приёма — Джеремии и Седрику, — как настрой немного переменился.
— Милости прошу, госпожа Роксана!
Джеремия обняла Роксану и поприветствовала её так, будто встречала дорогую гостью.
Ореол именитой госпожи Хэштон был полезен, но радушие Джеремии, что и поныне слыла «младшей принцессой», притягивало взгляды многих.
— Судьба наследия дома Феллон всегда меня тревожила, но, глядя на госпожу Роксану, я понимаю, отчего госпожа Феллон держалась так невозмутимо. Не пойму только, отчего, имея под боком такую особу, она так тщательно её ото всех прятала.
— На то были разные причины. Надеюсь впредь видеться с вами почаще, госпожа герцогиня.
— Графский дом Феллон — добрый друг нашего рода. Мы и впредь будем помогать в лечении госпожи Феллон, так что не тревожьтесь чрезмерно.
Те, кто подслушал их беседу, поняли, что Джеремия признала Роксану наследницей дома Феллон, и принялись подсчитывать, чего же Роксана стоит.
А Харриет тем временем изо всех сил старалась не слишком заглядываться на стоявшего рядом с Джеремией Седрика.
Говорят, на этом приёме он подыскивает невесту, — да он просто ослепителен, глаз не отвести.
Такого совершенства в мужском убранстве Харриет видела впервые.
Прежде всего оттого, что волосы были гладко зачёсаны назад бриолином, безупречно симметричные брови и тонкий разрез глаз открывались во всей полноте, — и одного этого хватало, чтобы наново подивиться красоте Седрика Кайласа.
Красные, темнее рубина, глаза, отражая огни люстр, сверкали, как самоцветы, а высокая переносица казалась и правильной, и волевой.
Губы, не слишком полные и не слишком тонкие, как всегда чертили улыбку ровно в должной мере, но нынче что-то влажное в них порой мелькало, придавая им едва ли не порочный вид.
И вот эти губы обратили к Харриет приветствие.
— Вы и сегодня, как всегда, прекрасны, госпожа Харриет.
— Что? Я… я?
Приветствие настигло её как раз тогда, когда Джеремия представляла Роксану знакомым, и Харриет растерялась.
— Благо… благодарю. Вы, герцог, тоже сегодня удивительно хороши.
— Разве?
— Да. Правда.
— Значит, старания были не напрасны.
Харриет решила, что он шутит. Ей плохо верилось, что Седрик способен печься о своём убранстве.
Тут и Джеремия обратила взгляд на Харриет.
— Ах, куда только глядела! Госпожа Харриет, милости прошу и вас!
— А! С-спасибо за радушный приём. Зал так великолепен, что я загляделась и забылась.
— Раз он вам приглянулся, тем лучше. Надеюсь, вы насладитесь сегодняшним приёмом.
На том их приветствие и кончилось.
Ведь людей, с кем предстояло увидеться Джеремии и Седрику, было немало.
Харриет ещё раз взглянула на Седрика, что стоял за спиной уходившей Джеремии, — и встретилась с ним глазами.
Надо было поскорее отвести взгляд, но, словно пленённая этими красными глазами, она не могла его отвести.
Может, надо хоть что-то сказать?
Но что?
Пока Харриет невнятно приоткрывала губы, Седрик одними губами обронил:
«Увидимся позже».
А затем окончательно повернулся и стал раздавать приветствия другим.
Оставшаяся позади Харриет засомневалась было, не почудилось ли ей, но, судя по тому, как двигались его губы, сколько ни повторяй — а выходило «увидимся позже».
Сердце некстати заколотилось.
Он это из вежливости сказал — чего ты разволновалась? Соберись. У меня сегодня важное дело — оберегать тётушку Роксану.
Харриет мелко-мелко тряхнула головой, будто стряхивая пустые мысли, и отыскала взглядом Роксану. Та всё ещё не могла вырваться из града приветствий от прочих гостей.
Вот когда и должна показать себя «немного дерзкая» племянница.
— Прошу прощения! Там тоже многие желают, чтобы им представили мою тётю, так что я ненадолго её похищу.
Харриет, с виноватым видом опустив брови — мол, как неловко, — подхватила Роксану под руку и вытянула её из толпы.
А затем утащила Роксану к тихой барной стойке, налила ей стакан прохладного напитка и подала.
— Переведите дух.
Только теперь Роксана поняла, что «там ждут ещё люди» было лишь предлогом, и с облегчением выдохнула.
— Спасибо, госпожа Харриет.
— Простите, что я только на такое и способна.
Роксана приняла поданный Харриет стакан, осушила его залпом и покачала головой.
— Не знаю, о чём вы там думаете, но, по правде, сегодня вы помогаете мне сверх всяких ожиданий. И душевно очень меня поддерживаете.
— Правда?
— Да. Совершенно искренне. Я и не думала, что буду так волноваться. Только благодаря вам я хоть могу делать вид, что улыбаюсь.
Чуть неловкая улыбка задержалась в уголках её губ. Ей, видно, было совестно, и в глаза Харриет она посмотреть не могла.
От такого признания Роксаны Харриет немного — нет, очень сильно — возгордилась. И потому, шутливо вскинув подбородок, произнесла с эдакой важностью:
— Всё-таки, если выучил, из меня выходит толк, а? Вот увидите. Однажды я!..
Едва Харриет собралась насулить пустых обещаний, как Роксана, глядевшая куда-то в сторону, переменилась в лице и схватила её за руку.
— Что, что случилось?
Вместо ответа Роксана взглядом указала на вход в залу, и, посмотрев туда, Харриет увидела, что в зал входит Лорен в чьём-то сопровождении. По тому, как та озиралась по сторонам, было похоже, что она кого-то ищет.
С лица Харриет разом исчезла улыбка.
— Говорили, что приглашали всех, у кого есть незамужние дочери, — видно, так оно и есть. Раз уж и эта женщина явилась.
Харриет скрипнула зубами, и Роксана взяла её за руку и коротко её сжала.
— Здесь особняк Кайласов. Затеешь без нужды переполох — навлечёшь беду на госпожу Феллон. Глаз тут много, так что и госпожа Машаль своевольничать не станет.
— Если только та сторона первой не полезет с придирками, у меня не будет повода самой поднимать шум.
— Я о том, чтобы, как бы та сторона ни язвила, отвечать с достоинством.
— Постараюсь.
Роксана раз взглянула на Харриет предостерегающим взглядом и оправила наряд. А затем, с твёрдой решимостью на лице, неспешно двинулась к графине Хэштон.
Лицо следовавшей за ней Харриет было не столь безупречно опрятным, как у Роксаны.
Ни стыда ни совести — как она вообще посмела сюда явиться? Опять станет на людях лицемерить, будто печётся о бабушкином здоровье? Ха!.. И как это прикажете терпеть?
Императорскому дознавателю уже подали жалобу на Джозефа Алдена по обвинению в покушении на убийство дворянина и разослали людей на его поиски.
Отыскать его было лишь делом времени, а как только это случится — можно будет и Лорен обвинить в покушении на убийство.
А раз так — не расхаживать бы ей столь нагло, а готовиться к бегству.
Внутри всё кипело так, что вот-вот взорвётся, но Харриет через силу сдерживалась. Сегодня Триша повелела ей одно — оберегать Роксану.
Ну ладно, ещё встретимся. Вот тогда я точно спускать не стану.
Едва Харриет, кое-как изобразив улыбку, встала рядом с Роксаной, что беседовала с графиней Хэштон, как раздался…
— Роксана Вальванус!
…резкий голос.
И, как ни трудно было поверить, принадлежал он Лорен.
Она размашисто подошла и с силой толкнула Роксану в плечо.
— Ах ты, бесстыжая девка! Немедля отмени удочерение!
— Госпожа Машаль, что вы себе позволяете!..
Роксане пришлось признать, что её познания о людях и о дворянском обществе всё ещё недостаточны.
Она полагала, что Лорен, помня о чужих глазах, лишь отпустит пару колкостей с напускным благородством, — но та, похоже, вовсе ничего перед собой не видела.
— Позволяю? Это ты себе позволила! Госпожа Феллон больна и не в своём уме — вот ты её и опутала! Как смеет побирушка из подворотни зариться на графский дом Феллон!
Её выходка поразила не только Роксану с Харриет, но и всех вокруг.
Повторю ещё раз: это был особняк Кайласов, и приём этот герцогский дом давал впервые за пять лет.
Пока все в замешательстве не могли вымолвить ни слова, быстрым шагом подошла Джеремия.
— Что за переполох?
Харриет думала, что Лорен тут же поспешит распластаться ниц. Но та, напротив, будто обретя союзника, повысила голос:
— Простите, что учинила переполох на радостном приёме герцогского дома. Но иначе, кроме как столкнувшись вот так, эту девку и не увидишь.
Это была ложь. Всё это время Лорен и не думала являться в дом Феллон с претензиями. Впрочем, ворвись она — ей бы всё равно не отворили дверь, так что итог, пожалуй, был бы тот же.
Как бы то ни было, она знала, что сегодня здесь появится Роксана. И явно приготовилась вовсю разыгрывать перед всеми жертву.
— Я и у вас хочу спросить! Разве это правомерно — когда есть законный наследник, удочерять чужого человека, не родню по крови, и ставить его наследником?
Лорен, готовая даже навлечь на себя немилость герцогского дома, всеми силами поносила Роксану, а с ней и удочерившую её Тришу.
— Это же не что иное, как разрушение целого рода! Как, должно быть, горюет в могиле покойный братец Остер!..
Лорен вынула платок и принялась промакивать глаза.
— Обсуждать домашние дела в подобном месте тоже не самое красивое зрелище, баронесса Машаль.
Джеремия сделала ей замечание — мол, знайте меру, — но Лорен была не одна. Она успела втянуть в это и своих друзей, и родню со стороны мужа.
— У Лорен ведь тоже положение незавидное, госпожа герцогиня. Придёшь к ним — не примут, вот она хоть здесь и высказывается.
— Верно. Кто их знает, как там, за запертыми дверями графского дома, обращаются с госпожой Феллон?
— И письму её веры нет. Поди разбери — под принуждением ли писано, в дурмане ли от лекарств, а то и вовсе чужой рукой.
— Госпожа герцогиня, рассудите и вы. Разве мыслимо, чтобы при живом племяннике наследовали титул через удочерение чужака? Не то это, что сделала бы такая разумная особа, как госпожа Феллон.
Когда знакомые Лорен, заступаясь за неё, повели такие речи, чувствовалось, что и вокруг пошёл ропот.
Верно, это был первый вопрос, что пришёл всем на ум, едва они услыхали, что Роксану удочерила Триша и сделала новой наследницей: «А там ведь, кажется, был племянник?»
Лорен, сделав вид, будто утирает слёзы, снова повысила голос:
— Роксана Вальванус родилась от отца-наркомана и простолюдинки невесть какого происхождения! Мать сбежала, отец разбился насмерть. Она была самой настоящей побирушкой из подворотни, а мой брат по доброте душевной приютил такое дитя!
А затем, буравя Роксану полными ненависти глазами, пригрозила:
— И вот, не помня такого благодеяния, она опутала ослабевшую от болезни старуху и провернула немыслимую процедуру удочерения! Мыслимо ли это, я спрашиваю!
Лорен раскрыла всем происхождение Роксаны, но, поскольку та не проронила ни слова в оправдание, многие переменились в лице.
— Так она и вправду из трущоб?
— Боже мой, если это правда, то, похоже, графиня Феллон рассудила неверно.
Услыхав такое перешёптывание, Лорен с самоуверенным видом ткнула в Роксану пальцем и заявила:
— Если знаешь стыд — расторгни удочерение и вернись на своё место! Иначе я подниму этот вопрос перед Его Величеством императором как подобает.
Услышав, что она пожалуется на несправедливость самому императору, все притихли. По рассказу выходило, что у Лорен вполне есть шансы на успех, да и водить дружбу с той, в ком ни капли дворянской крови, никому не хотелось.
Но тут зазвенел звонкий голос:
— Вы жестоко заблуждаетесь.
Взгляд Лорен обратился к Харриет, что с широкой улыбкой стояла рядом с Роксаной.
— Харриет Листеруэлл! Не тебе сюда встревать!
— Отчего же, я как раз сегодня и пришла сюда, чтобы оберегать тётушку Роксану. К слову, повеление это отдала двоюродная бабушка Триша.
Харриет неспешно выступила вперёд.
Роксана легонько ухватилась за её рукав, но Харриет, улыбнувшись, стряхнула её руку.
— Слушаю я вас и вижу: вы кое в чём заблуждаетесь, вот и хочу вас поправить.
— Что ты, такая, можешь знать о доме Феллон!
— Тётушка Роксана — дальняя боковая ветвь деда Остера, и они хоть самую малость, а связаны кровью. А вот вы, госпожа Машаль, как раз не имеете к дому Феллон никакого отношения.
На это Лорен усмехнулась:
— Ты соображаешь, где находишься, что несёшь такую несусветную ложь?
— Когда бабушка удочеряла тётушку Роксану, в геральдическую палату подали все нужные бумаги. Свидетельство о том, что Руджеро Феллон после тридцати лет не мог иметь детей, и заверенный документ о том, что вас вносят в дом Феллон, но положения наследника вам дать не могут…
— Замолчи!
Лорен, побелев лицом, вскрикнула во весь голос.
Увидев это, Харриет догадалась, что Лорен и сама всё это знала.
— Похоже, вы знали… и всё же зарились на место наследника дома Феллон?
— Что за вздор! Если ты станешь так меня чернить, я и тебя не оставлю в покое! И на тебя подам в суд!
— Подавайте.
Харриет невозмутимо кивнула.
— Всё равно вскоре в дом Машаль поступит иск. Триша и тётушка Роксана только с виду кроткие, а на деле сильно разгневаны. А отчего они разгневаны, госпожа Машаль, вы, я думаю, знаете лучше всех.
Она снова неспешно шагнула к Лорен, изо всех сил давя рвущуюся наружу ярость — из-за памяти о том дне, когда Триша не проснулась.
Ощутив, видно, этот напор, Лорен невольно попятилась, но Харриет размашисто подошла к ней вплотную и придвинула своё лицо к самому её лицу.
— Пусть даже право наследования на вашей стороне — тот, кто пытался убить главу рода, этого права лишается, госпожа. Вы ведь знаете?
Шёпот Харриет расслышала одна лишь Лорен. Но та, испугавшись, не услыхал ли кто ещё, широко раскрытыми глазами обвела всё вокруг.
А затем, уязвлённая тем, что испугалась Харриет, толкнула её.
— Ах ты, распутная лгунья!
— Лгунья — это вы, госпожа. Прикажете прямо сейчас всё выложить?
— Что за вздор! Ни за что не оставлю это так. Ты у меня ещё попляшешь!
То была последняя судорога Лорен.
Бросив Джеремии, что сожалеет об учинённом переполохе, она, точно спасаясь бегством, выскользнула из залы. И тем, кто пришёл с нею, в итоге ничего не оставалось, кроме как уйти вместе с ней.
Всё это походило на летний шквал. Внезапно налетает, пугает людей — и вмиг исчезает, будто ничего и не было. Этакий пустячный шквал.
— И ради этого только и приходила? Кричать во весь голос, не имея за душой ни единого замысла.
Харриет усмехнулась и цокнула языком. Она-то ждала, что будет что-то ещё, а всё кончилось так скоро, что стало даже как-то пусто.
Джеремия, которой как хозяйке приёма всё это было наверняка неловко и неприятно, вздохнула и покачала головой, но гнева своего не выказала.
— Это нынче на приёмах в моде? Давно не устраивала, вот и думаю: может, я чего не знаю?
Стоило ей пожать плечами, как все легко рассмеялись.
Но кое-кто, косясь в ту сторону, куда ушла Лорен, цокал языком: сама себе, мол, вырыла могилу.
Сейчас Джеремия сглаживала всё, будто в шутку, но она, что ни говори, из императорской семьи, и вина за то, что кто-то посмел учинить бесчинство на приёме особы императорской крови, лёгкой быть не могла.
— Сразу видать деревенщину.
— Говорят же, так метила на место наследника дома Феллон. А послушать — так это как раз её саму словно бы приняли в род…
— Не пойму. Зачем же в доме Феллон её к себе вписали?
Множество догадок и колкостей сталкивалось между собой.
Роксана, что с самого появления Лорен не проронила ни слова, лишь после того, как Харриет вернулась к ней, тихо её пожурила:
— Госпожа Феллон, когда велела помочь, наверняка имела в виду не это.
Но Харриет не жалела о содеянном.
— Тётушка. Вот что я поняла, пока меня травили как «скандалистку»: в этом мирке есть нападки, которые можно пропустить мимо ушей, и нападки, которые пропускать нельзя.
— Это как…
— Промолчишь на такую лживую напраслину — и все примут её за правду. Бывают, конечно, случаи, когда самой оправдываться неловко. Вот тогда и нужен такой «друг», как я.
У Харриет не нашлось такого друга — и оттого всё детство ей пришлось быть лгуньей, угрюмым ребёнком, дурнушкой, что завидует Белле, распутницей.
Именно поэтому в этот миг она без малейшего колебания вступилась за Роксану.
Роксану немного тревожила эта отчаянная, напористая сторона Харриет.
— С каких это пор «друг» стало значить «бойцовый петух»? Да ещё для благородной барышни, которой подобает блюсти достоинство.
— Если ты не способна вступиться за дорогого тебе человека — какой же ты дворянин, какой друг? Пусть тычут пальцем, зовут бойцовым петухом. Думаете, я хоть глазом моргну?
Роксана, оторопев от того, как невозмутимо, без малейшего колебания Харриет нарекает себя бойцовым петухом, растерянно на неё смотрела, а затем тихонько прыснула со смеху.
— Спасибо, госпожа Харриет.
— Теперь зовите меня просто Харриет. Мы ведь тётя и племянница, чего уж там.
Харриет широко улыбнулась.
И Роксана почувствовала, что на такую племянницу вполне можно опереться.
Прожить целую жизнь без единого родного человека — и вдруг обзавестись племянницей; на душе было так… чудесно.
