Однажды, примерно через неделю после первого слушания по делу Лорен, Харриет села в наёмный экипаж, что подъехал к воротам особняка Феллон.
Поскольку она всякий раз брала наёмный экипаж, когда все домашние были заняты или когда ехала по сугубо личному делу, ничего особенного в этом не виделось.
Но, поднявшись в экипаж, она увидела, что её поджидает Седрик — в безупречном, несмотря на позднюю летнюю жару, костюме джентльмена.
— Давно не виделись.
Виделись они и вправду давно, но приветствовал он её так непринуждённо, будто расстались они позавчера. С ним она встречалась впервые с открытия театра Пеллодиер, кажется.
— Да. Давно вас не видела. Как поживали?
— Вашими молитвами. А вы, госпожа Харриет, как поживали?
— Я-то что, съездила в Айнспору, вернулась, посидела на суде, помогала тётушке Роксане готовить улики…
Харриет, оборвав фразу, вяло улыбнулась.
По правде, ей хотелось говорить вовсе не об этом. Хотелось спросить, как он жил всё это время, встречался ли снова с Беллой, о чём с ней говорил.
Ясное дело, встречались. И ответит он по-деловому. Знаешь ведь наперёд — так к чему любопытствовать?
С губ сорвалась самоуничижительная усмешка. Ведь причины задавать такие вопросы не было — разве что низменная ревность, залёгшая на самом дне её души.
К тому же — услышь она вдруг в ответ что-нибудь вроде «Встречались. Неожиданно нашли общий язык» — что тогда?
Дура. Вышла доложить о ходе дела — и что вытворяешь?
Похоже, лишь она одна относилась к этому с личным чувством. Седрик ведь и сейчас так невозмутим.
Чтобы не выдать своего смятения, Харриет задала дежурный вопрос:
— Что мне делать дальше?
Тогда Седрик, что молча за ней наблюдал, слегка приподнял уголок губ и заговорил:
— Дело Лорен Машаль — на самом деле лишь запал куда более крупного дела. То зелье, что она давала госпоже Феллон, сейчас разъедает всю эту империю.
— Вы об «Энджелике»?
— Да. По правде, у зелья, что применяли к госпоже, состав немного иной, но главное сырьё — одно и то же. И это сырьё — корень всех бед.
Он на миг бросил взгляд за окно.
Наёмный экипаж, как и было заранее заказано, неспешно катил по тихой дороге.
Постукивающий цокот копыт был отчего-то отраден.
Ему вдруг вспомнилось, как он ехал с Харриет в одном экипаже под воротами Дженоа. Разумеется, вслух он этого сказать не мог.
— Как бы то ни было, из-за этого госпожу Роксану Феллон или вас могут вызвать свидетелями…
— Свидетельствовать я готова сколько угодно! Мне впору самой умолять, чтобы меня вызвали.
Глядя на её воодушевление, Седрик коротко рассмеялся.
— А как графиня Феллон?
— Бабушка?
Харриет, будто не зная, как лучше сказать, растерянно улыбнулась, а затем с трудом заговорила:
— И новое лекарство ей подходит, и купания в источниках, похоже, сильно помогли.
— Это хорошо.
— Благодаря этому хуже ей не стало, но и заметно лучше тоже не становится.
Улыбка сошла с её лица.
— Бабушка говорит, что желать большего выздоровления — уже само по себе жадность, но мне всё хочется докучать Явару мольбами. Чтобы не забирал бабушку хотя бы до тех пор, пока я не смогу хоть немного отдать ей свой долг…
Под конец фразы у неё сам собой вырвался вздох.
Триша, под стать львице дома Феллон, казалась смелой и бесстрашной, но Харриет — нет.
Снова потерять человека, на которого можно всецело опереться, — мучительно уже от одной мысли. Пережить такое дважды ей не хотелось.
Но и открыть это перед Роксаной она не могла, а потому каждую ночь лишь в одиночестве перебирала чётки да молилась.
Едва она начала было раскаиваться, что зря завела речь о несбыточном желании перед человеком, которого это едва ли касается, Седрик подался вперёд и накрыл её руку своей.
— Это чувство мне хорошо знакомо. И то, что никакими словами вас не утешить, — тоже.
От этих слов у Харриет навернулись слёзы. Ведь это были не пустые слова.
Седрик на жестоком поле боя потерял отца, которого чтил и любил. Как же он, должно быть, отчаялся в тот миг. Как ему было страшно.
Оттого, что она это понимала, перед этим мужчиной она могла говорить откровенно.
— Мне страшно. Мне так страшно, что бабушка умрёт.
Даже на это по-детски искреннее признание Седрик лишь чуть крепче сжал её руку, не прибавив ни единого назидательного слова.
Это молчаливое сочувствие стало для Харриет неожиданно большим утешением.
Она глубоко дышала, пока не успокоилась. И пока длилось это глубокое дыхание, рука Седрика не отрывалась от руки Харриет.
— Спасибо…
— Я ведь не сделал ничего, за что стоило бы благодарить.
— Вы вечно это говорите. Когда вы, герцог, так чрезмерно скромны, мне, напротив, становится неловко.
На лицо Харриет, что наконец смогла улыбнуться, прилип взгляд Седрика.
В затруднении — как раз я.
Ведь его всё сильнее подмывало проверить, до какого предела станет терпеть эта простодушная барышня, что даже не просит убрать руку.
Пусть при них и был кучер, но, хоть они сидели вдвоём в замкнутом пространстве, у Харриет не было ни тени настороженности.
Ему бы гордиться, что как джентльмен он заслужил такое доверие, но сейчас это отчего-то слегка его задевало. Ведь, кажется, она не видела в нём «мужчину».
Седрик опустил взгляд на их сомкнутые с Харриет руки и порывисто спросил:
— Если я скажу, что скучал, вы рассмеётесь?
— Что?.. — от неожиданного вопроса растерянно переспросила Харриет.
В голове будто поплыли вопросительные знаки. В шутку он это? Загадка, у которой есть образцовый ответ? Что же ответить?
Пока эти мысли путались у неё в голове, губы сами собой выпалили:
— А вы, герцог? Если я скажу, что скучала, рассмеётесь?
Что за мысль толкнула её ляпнуть подобное, Харриет и сама не знала.
Но Седрик улыбнулся так лучезарно, будто это и был ответ, которого он ждал.
— С вами мне не совладать.
— Ч-что вы?
Вместо ответа на растерянный вопрос он лишь пристально посмотрел на неё и сказал:
— Я скучал.
— …
— Так сильно, что и сам себе удивляюсь.
Обратить его нежданное признание в шутку Харриет не сумела.
Ведь она и вообразить не могла, что слова, которые сама так хотела и никогда бы не посмела произнести, будут у неё вот так похищены.
Сколько же весила для этого мужчины короткая фраза «я скучал»?
Я вот как ни скучала, а высказать этого не смею, — а тебе это так легко. Совсем легко.
Весь мир будто оглох, словно уши заткнули мокрой ватой.
Она высвободила руку из руки Седрика и спросила:
— Отчего… вы говорите такое?
— Не рассмеялись.
— Оттого что я вовсе не понимаю смысла ваших слов. То есть… зачем!..
Что сказать после этого «зачем», она не знала. Что тут вообще скажешь?
Спросить, зачем он говорит мне такие будоражащие слова? Или — неужели я ему небезразлична? А может, он меня прощупывает? Играет со мной?
Седрик лишь смотрел на неё загадочным взглядом.
В конце концов Харриет, усмехнувшись, замяла:
— Это ведь странно. Так приветствовать друг друга, когда нас ничто не связывает.
Договорив, Харриет ощутила, что в экипаже стало чересчур тихо.
Седрик, с лицом, на котором не было ни улыбки, ни гнева, опустил глаза. Медленно сжимая и разжимая руку, что только что держала руку Харриет.
— Странно? Тогда, стало быть, я допустил бестактность.
— Не то чтобы… просто я немного растерялась. Не знаю, может, я старомодна, но мне кажется, что говорить, что скучал, между мужчиной и женщиной позволительно лишь… между возлюбленными.
— Однако.
На Харриет, что силилась напустить на себя невозмутимость, Седрик обрушил ещё одну бомбу:
— Если вы поприветствуете меня словами, что скучали, я, кажется, буду весьма рад. В каком бы то ни было смысле.
В экипаже снова стало тихо.
Харриет, прикусив губу и водя глазами, отчаянно соображала, что бы такое сказать. Ведь не заговори она хоть о чём-нибудь, стук её сердца, казалось, донесётся до самых ушей Седрика.
Когда она долго мялась, Седрик, видно, уловив её замешательство, непринуждённо перевёл разговор на «дело».
— Как бы то ни было, скоро в газетах напечатают о крупном деле. Как увидите — приготовьтесь и вы к тому, что придётся давать показания.
— А-а, поняла. Свидетелей, кроме меня, кажется, будет много, так что и суд затянется.
— Как знать. Дело столь тяжкое, что, вопреки ожиданиям, развязка может наступить и очень быстро.
Харриет, будто стряхивая недавнюю неловкость, с решительным видом кивнула.
Тем временем экипаж, сделав круг по безлюдным улицам Дженоа, снова направился к особняку Феллон, и Харриет, поняв, что близится время расставания, к тому мигу, как показались главные ворота, открыла взятую с собой сумку.
— Вот, вам, может, и ни к чему, но…
Она достала из сумки что-то и протянула Седрику.
— Это соль для ванн с добавками из источников. Говорят, местная достопримечательность Айнспоры, стоит недорого, вот я и купила несколько штук в подарок, раз уж была там. Я и сама пробовала — кожа становится гладкой-гладкой, приятно.
Харриет, отчего-то смущаясь, тараторила с напускным безразличием.
Дать ли это Седрику, она долго колебалась. Не будет ли смешно дарить герцогу и несметному богачу какую-то соль для ванн за пятьдесят дирхамов?
Но не дать не могла.
Ведь ей хотелось передать: там она думала о нём — и пусть он этого не заметит, но она-то об этом знает.
Седрик, медленно повертев в руках упакованную коробочку с солью, спросил:
— Говорите, и сами пробовали?
— Да! Точно такую же. Жаль, что не могу прямо тут показать вам проверку.
Что в этих словах его насмешило, но Седрик тихонько прыснул. Улыбка была какая-то смущённая, будто ему было слегка неловко.
— Благодарю. Как быть — я всякий раз только принимаю от вас подарки.
— Вы всегда дарите мне куда большее. Так что не берите в голову. Это ведь недорого.
— Цена не определяет ценности подарка. Когда-нибудь я непременно отплачу.
— Н-не стоит из-за этого беспокоиться!..
Тут экипаж окончательно остановился.
Седрик, даже не взглянув на замахавшую руками Харриет, отворил ей дверцу.
— Простите за бестактность: из-за возможной слежки я не могу вас проводить.
— Повторю ещё раз, об этом не тревожьтесь. Тогда… увидимся в следующий раз.
— Да. До новой встречи.
Харриет в последний раз встретилась с ним глазами и вышла из экипажа.
Вскоре экипаж уехал, и встреча, из-за которой Харриет несколько дней не могла уснуть от волнения, вот так тихо завершилась.
