Контент удален!

— Так или иначе, дядя, у меня есть к вам вопрос. По правде, я думаю, что вы не вспомните, но спросить всё же надо.

С лицом, залитым слезами и соплями, Бенедикт, храня толику надежды, смотрел на Седрика.

— Помните ли вы, где спрятаны «Меч Эстеллоне» и книга — повесть «Остров сокровищ»?

— Эстеллоне… А! Помню. Как не помнить.

Приостановившиеся было слёзы полились снова. Но на сей раз не от страха.

— Это были подарки, что мы с Роуэном получили на наш двенадцатый день рождения. И мы закопали их под полом нашего домика на дереве, что служил нам тайным убежищем.

Ему словно воочию явилась та лучезарная пора, когда они были друг другу самой надёжной опорой.

— Мы уговорились снова достать их, когда я стану виконтом Кингсли… да так и не собрались…

Всё это единственно оттого, что он ослеп от алчности и зависти.

Бенедикт, всхлипывая, поник головой.

То, что Седрик знает эту историю, означало, что Роуэн не забыл того уговора. Хоть и знал, что брат его ненавидит и строит козни, — по глупой своей верности.

— Ха-а… Незадача вышла… — пробормотал Седрик будто про себя.

И то сказать — незадача выдалась изрядная.

Расправиться с Бенедиктом ему было ничуть не жаль.

Но его отец, вопреки внешности человек сердечный, будто предвидел этот миг и однажды оставил единственный наказ насчёт Бенедикта.

— Седрик. Что бы ни натворил Бенедикт, в последний миг один-единственный раз прояви к нему милосердие.

— Не хочу.

— Седрик.

— Не хочу. Ведь тот миг, о котором вы говорите, наверняка настанет уже после того, как дядя перейдёт реку, откуда нет возврата.

— Тогда сделаем так. Спроси, помнит ли он, где спрятаны «Меч Эстеллоне» и «Остров сокровищ», — и, если помнит, оставь ему жизнь.

И Роуэн рассказал ему историю той поры, когда они с Бенедиктом были друг другу лучшими друзьями.

История была до того занятная и трогательная, что Седрик, у которого не было братьев, немного даже позавидовал.

Раз дело было в двенадцать лет, он думал, что Бенедикт нипочём не вспомнит, — но вышло всё крайне некстати.

* * *

Дело «Энджелика» улеглось быстрее, чем предполагалось.

Чтобы выплатить огромное возмещение и штрафы, Альберт отдал двору корабль «Королевство». В народе даже ходила шутка про ещё одно королевство, присоединённое к империи.

Зависимые от «Энджелика» поначалу было впали в панику, но благодаря «Симону» мало-помалу исцелялись, не мучаясь побочными действиями и ломкой.

Империя направила королевству Пирма официальную ноту протеста и пригрозила: не выплатите в течение двух лет военную контрибуцию, что откладывали со дня на день, — и перекроем весь вывоз имперских товаров в Пирму.

Когда одна за другой стали разрешаться проблемы, что казались наглухо запруженными, будто прорвало плотину, люди принялись восхвалять двор — и вместе с ним Седрика.

В такой обстановке приглашение Харриет посетить герцогский дом было неожиданностью.

Он ведь и без того занят — зачем зовёт?

Причина, по которой он хотел её видеть, была ей неведома, но в глубине души она обрадовалась. Ведь она соскучилась.

— Я скучал. Так сильно, что и сам себе дивлюсь.

Слова, что Седрик сказал тогда в экипаже, за дни, что она их перебирала, стали её собственными. Она скучала по нему. Удивительно, до боли.

Почти каждую ночь он ей снился.

Седрик во сне без единого исключения ей улыбался и говорил щекочущие слух слова, смысла которых было не понять.

Пробудившись после такого сна, она ощущала ноющую боль в самой середине груди и подолгу лежала, свернувшись клубком. Порой ей делалось так жалко себя за это, что навёртывались слёзы, а порой она ломала голову, нет ли способа избавиться от этого чувства.

И вот однажды утром, проснувшись без сна о нём, Харриет, ощутив пустоту, вдруг поняла.

Любить его — это не столько мука, сколько счастье.

Доказательством тому было то, что, даже испытав после встреч с Седриком печаль и одиночество, избегать его она не хотела.

Харриет переменила мысли.

Испытывать подобное чувство — быть может, небывалая удача в жизни. Заполнять такое благословение одной лишь печалью — расточительство.

Она решила признать своё чувство и радостно принять эту любовь.

От чего-то отказаться, а чему-то — трепету — дать волю. Втайне от Седрика создать воспоминание, которого вовек не забудешь.

Об отношениях с другими женщинами она решила не думать. Ведь чьим бы и чем бы он ни стал, чувство её не переменится, а раздумывать о таком было даже смешно.

Стоило переменить мысли и повадку, как на душе у Харриет стало куда спокойнее прежнего.

Благодаря этому и перед Седриком она могла держаться довольно невозмутимо. Настолько, что позволяла себе лукавые шутки.

— Я так удивилась, что мне написал самый занятой ныне человек в Дженоа. У вас ведь, верно, немало желающих с вами встретиться.

— Сколько бы их ни было, ни одному я не рад. Все как один требуют денег.

— Слышала. Что благодаря герцогскому дому Кайлас торговля процветает. Вы, похоже, немного жалеете, что решили раздавать «Симон» бесплатно?

— Хм-м… По правде, с Альберта я содрал изрядно, так что дела не так уж плохи.

Седрик, пожав плечами, улыбался с обычной своей непринуждённостью. Ей самой приходилось днями напролёт до изнеможения смирять свои чувства, чтобы кое-как напустить на себя безразличие, а этому мужчине всё, казалось, давалось легко.

Это немного её задевало, и Харриет без нужды поддела его:

— Да это же готовая сенсация на первую полосу, нет? «Герой империи, что на свои средства унял бедствие „Энджелика“, на деле втихую вымогал деньги» — вот и заголовок отменный получился бы.

— Я не герой, а скорее злодей, так что мне всё равно.

— Э, напускать на себя злодейство вам не идёт, герцог. Да и герой вы, что уж там. Вы решили то, к чему и двор подступиться не мог.

Против обыкновения превознесла она его оттого, что хотела увидеть на его лице немного смущения. Но в уголках губ Седрика проступила горькая усмешка.

— Герой… До чего же легко люди бросаются этим словом.

Он отвёл взгляд и посмотрел на висевший на стене портрет отца.

— Тех, кто убил моего отца, я ещё ни единого не покарал, — какой из меня герой.

Как гаснет уголёк в прогоревшем полене, так угасла и кривая его усмешка.

Бенедикт избежал казни. Седрик колебался, но в конце концов не смог преступить уговор с отцом.

Когда он просил императора изменить приговор, слова давались ему с трудом, но, увидев, как «казнь» сменилась «двадцатью годами тюрьмы», а маркиз Паскаль засуетился в замешательстве, он снова убедился, что и на сей раз отец рассудил верно.

Больше всех смерти Бенедикта обрадовались бы маркиз Паскаль и граф Хейворд, а Седрик не собирался смотреть, как враги отсекают хвост и удирают.

Забрось подходящую наживку, поставь силок и жди — и они сами верно свернут на путь самоуничтожения. А Бенедикт послужит превосходной ловушкой.

И всё же от гнетущего чувства было не отделаться.

— Всё вокруг движется так быстро, а вот дело о смерти отца отчего-то ползёт. И это притом, что враги — прямо у меня под носом.

Ему стало досадно на самого себя, что он ничего не может поделать. Настолько, что не мог радоваться успеху дел, в которые вложил столько сил.

Пока Седрик кисло причмокивал, сидевшая напротив Харриет неловко протянула руку и накрыла его ладонь своей.

— Это чувство мне понятно.

Ситуация в экипаже словно поменялась местами.

И Седрик тоже знал, что Харриет искренна. Ведь и она к делу о гибели своих родителей до сих пор не могла притронуться.

— Спасибо. Это большое утешение.

Когда Седрик безропотно принял утешение, только тогда и Харриет смогла улыбнуться искренне.

Чтобы разрядить обстановку, она поудобнее уселась.

— А отчего вы сегодня меня позвали…

Наверняка есть что-то, что нужно поручить или сообщить, так что надо было держать ухо востро.

Но Седрик, что до сих пор смотрел ей прямо в глаза, слегка отвёл взгляд и отклонился назад. Не почудилось ли ей это едва уловимое смущение?

— Подумал, что заодно поделимся новостями да выпьем чаю.

Харриет запнулась.

Он снова как ни в чём не бывало ронял слова, что можно было понять превратно.

Прежде она бы посерьёзнела и стала силиться взвесить их точный смысл, но сейчас, решив «дай себе порадоваться тому, что будоражит», держалась иначе.

Она улыбнулась и выдвинула предложение похитрее:

— Чай — это хорошо, но сегодня я привезла подарок, что честь по чести прошёл проверку.

Когда Харриет кивнула дворецкому Герберту, он поставил на стол заранее приготовленную коробку. И на сей раз это было вино.

— Это вино с виноградника, в который я вкладываюсь. По мне, недурное… Не желаете попробовать?

На это Седрик с интересом открыл коробку.

— «Эдем Розер». Пино-нуар?

— Да. Этот сорт, говорят, капризен в выращивании? По размаху виноградник хоть и уступает другим, но я оценила то, что там устойчиво растят капризный сорт. Хозяин на редкость увлечён своим делом.

— Вы и вправду стали настоящей деловой женщиной.

Дуга, что чертили его губы, была мягкой. Улыбка до того прекрасная, что хотелось смотреть на неё без конца.