Контент удален!

Седрик попросил Герберта разлить вино.

Как и в прошлый раз, два тончайших бокала высшего разбора наполнились прозрачной красновато-бурой жидкостью.

Разлив вино, Герберт, как и подобает чуткому дворецкому, тихо удалился, и в кабинете остались лишь Седрик с Харриет.

— Аромат хорош.

Седрик на миг поднёс бокал к носу и удовлетворённо улыбнулся.

Оба легонько чокнулись и молча пригубили. Аромат малины и покрытой росой розы пленил обоняние, а вино — с кислинкой, но без терпкости — прокатилось по горлу, оставляя запах земли, на которой рос виноград.

Распробовав, Седрик покрутил бокал, любуясь цветом.

Харриет на миг засмотрелась на это, затем сглотнула, глубоко вздохнула и, надеясь выглядеть как можно естественнее, сказала:

— Это вино мне отчего-то напомнило вас, герцог.

Причиной, по которой она вложилась в это вино и виноградник, была не увлечённость хозяина и не отменное качество. А то, что в случайно выпитом бокале ей вспомнился Седрик.

Он оторвал взгляд от бокала и посмотрел на Харриет.

Сердце будто заколотилось, но Харриет, опустив глаза на бокал, произнесла, будто признаваясь:

— И цвет ведь ровно как цвет ваших глаз. Прозрачный красновато-бурый. И притом до чего изысканный и чарующий, скажете нет?

Она чувствовала его цепкий взгляд, отчего губы пересыхали, но не остановилась. С тем, от чего отказалась, ничего не поделаешь, зато трепетом решила насладиться сполна.

— Может, оттого что я мало смыслю в вине, но мне подумалось, что аромат этого вина — как раз и есть идеальный винный аромат. Вам-то, может, покажется легковатым.

— Нет, оно очень вкусное. Скорее вот что…

Седрик неспешно потянул конец фразы:

— Когда это вы так внимательно рассмотрели мои глаза?

От прямого, без обиняков, вопроса у Харриет всё сжалось внутри.

Ей показалось, что он вот-вот съязвит: «уж не косилась ли на человека исподтишка?»

— А что тут рассматривать пристально? Что видно, то и видно. Это ведь не то что у меня — цвет невнятный.

— Это у вас-то цвет глаз невнятный? Ореховый, причём левый чуть более зелёный, чем правый. А, сказал — и вправду выходит «что видно, то и видно».

Харриет невольно подняла руку и коснулась уголка глаза. До сих пор она считала, что оба глаза у неё одинаковы, — как же Седрик разглядел даже эту крохотную разницу?

Его-то глаза были чистого, ровного цвета, и ошибиться было нельзя, а её глаза, где смешались оттенки, многие даже не распознавали как ореховые.

Она бросила эти слова, чтобы насладиться малой толикой трепета, и, не ожидав получить в ответ такую весомость, немного растерялась.

О другом! Надо думать о другом.

Иначе и мочки ушей, и обе щеки, кажется, вспыхнут алым.

А в такие мгновения спасение — вспомнить что-нибудь печальное.

— Как бы то ни было, я рада, что вам понравилось. Если первый бокал был вроде приветствия, то не выпить ли этот в память о покойном герцоге Роуэне Кайласе?

На это Седрик, помолчав, медленно кивнул. А затем сам разлил вино по двум опустевшим бокалам.

— Если подумать, отец тоже любил вино. Больше всего — плотный каберне совиньон, но, по правде, в сортах он был неприхотлив.

— Он любил выпить?

— Крепкое не жаловал. Говорил, что, дабы держать герцогский дом, надо всегда сохранять ясный ум, — оттого и пил лишь бокал-другой за трапезой или поздним вечером.

Оттого что ради рода он не позволял себе лишнего, было не понять, насколько сильно он вино любил. Оставалось лишь надеяться, что он не через силу себя сдерживал.

Седрик протянул Харриет бокал.

— Не чокнетесь ли вы со мной за великого главу рода, которого никто не знает, и за юнца, которому вовек не выйти из его тени?

Харриет, принимая бокал, ответила:

— Выпью за двух героев, что спасли империю.

И снова бокалы с чистым звоном встретились в воздухе.

Осушив ещё по бокалу, оба беседовали в куда более мягкой обстановке.

— Вы ведь впервые в моём кабинете?

— Да. Мне и правда было любопытно — отчего сегодня вы позвали меня сюда.

— Всякий раз видеться в гостиной — как-то приедается.

Седрик первым поднялся и, неспешно направляясь к стене, где висел портрет Роуэна, произнёс:

— По правде, гостиная для меня — лишь место работы, а тех, с кем у меня личная близость, я порой принимаю в кабинете.

И тут Харриет поняла, что она с ним в отношениях личной близости. В душе расцвела маленькая радость, а с ней — и толика смелости.

Она отставила бокал, тихо поднялась и подошла к Седрику.

— В том, что в кабинете вы держите лишь портрет прежнего герцога, есть какой-то смысл?

— Чтобы не терять бдительности. Стоит подумать, что отец смотрит на меня, — и лениться уже нельзя.

Вдруг его крупная, крепкая спина показалась ей одинокой.

Когда же и подле кого этот мужчина может сложить с себя это чувство долга и передохнуть?

Прежде его вечная невозмутимость её задевала, но что, если это на деле щит человека, которому нельзя дать слабину ни на миг?..

Харриет ощутила и вину, и жалость. Может, это было и не её дело, но, если вдуматься, разве нет чего-то достойного сострадания даже в императоре?

Немного помявшись, она положила руку на середину его спины. Ей хотелось, чтобы и до этого человека дошло, что утешение её искренне.

— Если бы прежний герцог увидел сына, что ни на миг не знает покоя, он, думаю, не столько похвалил бы, сколько пожалел бы вас. Вы и без того справляетесь прекрасно.

Седрик, повернув одну лишь голову, посмотрел на неё. Взгляд был загадочным, и что за смысл в нём заключён, разобрать было нельзя.

Харриет, немного смутившись, опустила руку и шагнула ещё вперёд.

Встав рядом с Седриком перед портретом Роуэна, она ощутила, будто тот и вправду смотрит на них сверху.

— Честно говоря, было время, когда я думала одолеть вас, герцог.

— Отчего в прошедшем времени?

— Оттого что поняла: это невозможно. Чем больше узнаю, тем громаднее оказывается разрыв.

— Это…

— Не поймите превратно. Я не принижаю себя.

Харриет снова обратила к нему взгляд.

— Я о том, насколько вы, герцог, велики. Как ни противно признавать.

— Вот как…

— В самоуничижение впадаете как раз вы, герцог. Или вас от одного слова «герой» так корчит от смущения, что всё внутри сжимается?

Тогда Седрик тихо рассмеялся.

Глядя, как он непринуждённо улыбается, и сама Харриет ощутила покой в душе. Подумалось ей и о том, что хорошо бы хоть на этот миг стать для него пристанищем.

Оттого она смогла и о себе обронить с шутливостью:

— Всё же вам, герцог, повезло. И портрет отца можете держать при себе, и памятные вещи у вас есть. А у меня — ничего.

— Что значит «ничего»?

— Все портреты в кладовой дома Листеруэлл, а памятные вещи дядя все сжёг.

— Что?

То, что ребёнку не оставили ни единой вещицы родителей, было такой несуразицей, что и вечно невозмутимый Седрик поразился.

История рода передаётся через кровь, а потому дворяне придавали большое значение памятным вещам предков, и оставить детям вещь, хранящую тепло твоих рук, было одним из важнейших обрядов перед смертью.

Пусть родители Харриет погибли в несчастном случае, не успев этого сделать, но Джон, унаследовавший титул, был обязан передать их дочери памятные вещи покойного брата. А он не то что не сберёг — уничтожил их.

— Да зачем же так…

— Вот и я о том же. Мало того — он сжёг их прямо у меня на глазах.

Она и по сей день не может забыть то время.

День, когда рядом с дядей, что, точно свершая казнь через сожжение, кидал вещи её родителей в огненную яму, она рыдала, умоляя оставить ей хоть что-нибудь.

— Дядя где-то наслушался, будто родители, что умерли, оставив после себя лишь детей, особенно не могут упокоиться и оттого мучаются. И потому надо, мол, уничтожить все вещи, к которым может пристать душа.

— Впервые о таком слышу.

— Что это россказни, каким впору верить разве что нечестивцу, я понимаю теперь, но какая сила была тогда у двенадцатилетнего ребёнка?

Харриет усмехнулась, будто со вздохом.

— Неужто ради того, чтобы тебе одной было спокойно, бедные наши братец с невесткой не смогут упокоиться? Если ты вправду любишь родителей, то не должна так себя вести!

Дядя, что отчитывал её, словно неразумное дитя, цокающая языком тётка, двоюродные братья и сёстры, что смотрели глазами «да что с ней такое?».

В тот день, когда никто не встал на её сторону, кто мог понять горе девочки, что, ещё не оправившись от потрясения после гибели родителей, не получила даже вещей им на память?

Время, что казалось смертным, прошло, и та, что не умерла, кое-как продолжила жить, но рана, врезавшаяся тогда, осталась огромным шрамом, что и поныне временами саднит, напоминая о себе.

— Кто-то, верно, скажет, что смешно придавать значение вещам. Но ведь есть и те, кто ими и держится. Оттого я и хотела получить хотя бы одну…

Лица родителей, что, казалось, вовек не сотрутся из памяти, с течением времени становились всё туманнее.

◆ ◇ ◆ ◇ ◆

Спасибо, что дочитали!

Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/a108e80a-79e1-4ba1-ad4a-27da4127ebfa

Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab