Контент удален!

Через два дня после того, как Альберта выпустили под залог, в виконтский дом Кингсли нагрянул императорский рыцарский орден. Расследование по делу «Энджелика» ещё шло полным ходом, но залог Альберту утвердили всего два дня назад, а потому этого никто не ожидал.

Однако на сей раз орден увёл не его, а Бенедикта.

— Пусти! Хоть объясните, в чём дело, — тогда и пойду!

Когда схваченный рыцарями Бенедикт забился, командор ордена с холодным взглядом произнёс:

— Раз это императорское повеление, какие ещё объяснения вам надобны?

— Нет, но я всё-таки дядя герцога Кайласа, а вы так!..

— Предатель империи, а языкаст. Эй! Уводите!

— Что? Предатель — о чём вы?

Бенедикт с недоумением воззрился на командора, но ответа так и не услышал.

— Т-тут какое-то недоразумение. Так что жди спокойно.

Успокаивая жену, у которой в глазах стояли слёзы, он поднялся в конвойный экипаж; его тревожило, что лицо Альберта слишком уж бледно, но, силясь не поддаваться смятению, он двинулся во дворец.

Однако там его ждал императорский суд, на котором собрались все виднейшие аристократы.

Императорский суд был высшей судебной инстанцией империи Астога — частично конституционной монархии; император судил и карал самолично, и, единожды вынесенный, приговор не подлежал пересмотру.

Но круг подсудимых ограничивался изменниками и теми, кто вызвал особо тяжкое общественное потрясение.

Да что всё это значит? Отчего граф Хейворд здесь?

Бенедикт, глядя на графа Хейворда, что стоял подле императора, ощутил тревогу. Тем сильнее, что лицо того было ледяным.

Но времени осмыслить положение ему не дали.

Его поставили на место обвиняемого, и император Дюрейн ледяным голосом спросил:

— Бенедикт Кингсли! Догадываешься ли ты хоть отчасти, за что тебя сюда привели?

— Н-нет. Не догадываюсь.

— Подсказка: здесь по преимуществу карают изменников империи. Спрошу ещё раз. Совесть твоя и вправду чиста?

— …

Бенедикт сглотнул.

Не оттого, что не догадывался, а оттого, что догадок было слишком много, он не смел раскрыть рта.

Пока он мялся, Дюрейн усмехнулся.

— Граф Хейворд. Огласи обвинение.

— Да, Ваше Величество.

Тот развернул лист, что держал в руках, и стал читать:

— Мною добыты доказательства того, что Бенедикт Кингсли состоял в сговоре с королевством Пирма и был глубоко причастен к гибели прежнего герцога, Роуэна Кайласа, — и я обвиняю его в этом. Из зависти и ревности к своему брату-близнецу Роуэну и ради того, чтобы прибрать к рукам герцогский дом Кайлас, он вступил в сговор с королевством Пирма…

Пока голос графа Хейворда разносился по залу суда, Бенедикт, не в силах поверить в происходящее, так и застыл с раскрытым ртом.

Что причастность его к гибели Роуэна раскроется вот так, без единого предвестия, — этого он и вообразить не мог.

Когда граф Хейворд дочитал обвинение, Дюрейн снова обратился к Бенедикту:

— Улик достаточно. Переписка с королевством Пирма, крупные суммы неведомого происхождения, что перетекли на твои счета, показания свидетелей.

— Н-не может быть!..

— Что именно? Что раскрыли так быстро?

От точности замечания глаза Бенедикта дрогнули, а Дюрейн брезгливо цокнул языком.

— Ты что же, думал, будто двор и герцогский дом забыли о смерти Роуэна? Мы втайне собирали сведения и доказательства. А обвинение графа Хейворда, добывшего решающую улику, лишь сложило всю мозаику воедино.

— Гр-граф Хейворд сам подал обвинение?

В глазах Бенедикта вспыхнул огонь.

Ведь втянули его в то дело маркиз Паскаль и граф Хейворд, а это означало, что они его бросили.

Он, впившись взглядом в графа Хейворда, вскричал:

— Использовали меня до последней капли, а теперь, когда весь сок выжат, свалили на меня все грехи — так, что ли?

От этих слов присутствующие дворяне ахнули и зашептались.

Но и граф Хейворд подобного оборота не то чтобы не предвидел.

— Загнанный в угол, ты хочешь утянуть меня за собой? Увы, напрасно. Все улики говорят, что это твоих рук дело, и только твоих.

— Не смеши!

— И когда ты встречался с пирманским шпионом, и когда обменивался письмами с тамошним двором, и когда прикарманивал мзду — всякий раз это был ты один, не так ли? И схваченные шпионы указывают на тебя одного.

— Я же получал и передавал вам! Так вы для того и держали меня связным — ради этого дня?!

Бенедикт возопил.

Но граф Хейворд ничуть не смутился и не дрогнул.

— Я, по-твоему, столь наивен? С чего бы мне доверять тебе такие деньги? С чего бы держать связным одного лишь тебя? Вот уж поистине смешно.

На эти слова и прочие дворяне усмехнулись и закивали.

И то верно. Кто бы доверил деньги и сведения одному Бенедикту, зная, что по пути их можно прикарманить?

Но Бенедикт задыхался от обиды.

Ведь тогда они превозносили его, твердя «тебе-то мы можем доверять», а он, чтобы прочно закрепиться в глазах этих властительных особ, передавал деньги до последнего санта, ни монеты не утаив.

— Вы же сами сказали, что доверяете мне!

— О чём это ты, право. Оттого что я держался с прежним герцогом критически, я показался тебе лёгкой добычей? Не обольщайся. Я стоял на противоположном ему полюсе единственно ради равновесия сил, а причинить вред герою империи не помышлял ни разу.

— Ах ты, лжец!

Бенедикт возопил, но это ничего не меняло.

— Довольно!

От одного этого слова Дюрейна зал стих.

— Изменника Бенедикта Кингсли лишить титула и предать смертной казни! С дома Кингсли будет взыскано возмещение в пользу пострадавших от «Энджелика», а также герцогского дома Кайлас и императорской фамилии!

От приговора, что обрушился, точно молния, Бенедикт помертвел.

Это сон. Это должен быть сон.

Забыв дар речи и содрогаясь, он на краю поля зрения приметил Седрика, что тихо сидел и созерцал всё это со стороны.

— С-Седрик!..

Не мог же его шёпот донестись до Седрика. Но Седрик вдруг приподнял руку, привлекая взгляд императора.

— Ваше Величество, я хотел бы напоследок поговорить с дядей с глазу на глаз.

— Учинять расправу частным порядком я не дозволю.

— У меня и в мыслях нет. Просто… хочу кое о чём спросить.

Прочтя в этом некую печаль, Дюрейн, немного поразмыслив, кивнул.

Благодаря этому Бенедикта не увели тотчас в дворцовую тюрьму, и он, привязанный к стулу, оказался лицом к лицу с Седриком.

— Седрик! Это заговор. Я был всего лишь пешкой. А заправляют всем маркиз Паскаль и граф Хейворд!

Кое-как придя в себя, он взывал так мучительно, будто у него разрывались внутренности.

Но Седрик лишь охотно кивнул, словно услышал само собой разумеющееся.

— Правда же говорю! Раз уж так вышло, признаюсь начистоту. Да, я завидовал Роуэну. У меня всё нутро выворачивало от того, что малый, как две капли воды похожий на меня, по счастливой случайности стал зятем императора, стал герцогом, шёл в гору!

Бенедикт, впервые выплёскивая свою правду, даже задохнулся.

— А что мне оставалось? Я-то всего лишь виконтишка, которому только и остаётся, что жаться под сенью герцогской власти. Не подбей меня маркиз Паскаль, я жил бы себе припеваючи милостью Роуэна.

— …

— Это как раз маркиз Паскаль состоял в сговоре с королевством Пирма! Об этом не знают, но мать его родная — пирманка! Роуэн, что склонял мнение знати в пользу двора, был ему как бельмо на глазу, вот он и задумал его убить. Это правда!

Молча наблюдая за Бенедиктом, что взывал, брызжа слюной, Седрик наконец обронил:

— Я всё это знал.

— А?..

Когда Бенедикт оторопело переспросил, Седрик слабо улыбнулся.

— Последние несколько лет я, жертвуя даже иными делами, докапывался до всего, что связано со смертью отца. Что во главе стоит маркиз Паскаль, а дядя предал герцогский дом, я смекнул довольно скоро. Просто не было доказательств.

— Тогда почему ты оставляешь в покое маркиза Паскаля? Какой прок хватать безобидную мелюзгу?!

— Мелюзгу? Верно. Мелюзгу.

Улыбка его стала гуще.

— Оттого-то и нет вам прощения. Быть мелкой сошкой — и посметь пособничать в том, чтобы свести главу рода в могилу.

— С-Седрик!

— Ах, только не убивайтесь слишком. Ни маркиз Паскаль, ни граф Хейворд, ни прочая мелюзга рангом ниже целыми не останутся. Просто, обрушь я всё разом, в управлении государством настанет разлад, вот я и разбираюсь понемногу.

Поняв, что у Седрика нет ни малейшего намерения его простить, Бенедикт, содрогаясь, выдавливал слёзы.

— Я виноват! Кругом виноват! Вот, умоляю тебя — прости хоть раз. Дай мне возможность искупить этот грех при жизни, Седрик!

Холодный пот прошиб его так, что даже видно было, как промокла одежда.

Но лицо Седрика ничуть не изменилось.

— А знаете ли вы, сколько раз за это время я давал вам возможность?

— Ы-ых, ик, ик…

— Похоже, не знаете. Я и сам считал до пятнадцати, а потом бросил — уж больно нерешительным себе показался, аж настроение испортилось.

Глядя на сомкнутые руки поверх сложенных колен, Седрик, вспомнив мгновения, когда приходилось стискивать зубы и ждать, пока в руки попадёт решающая улика, протяжно выдохнул.

Было мучительно, но игра стоила свеч.