Онлайн чтение книги Первой любви, с сожалением To my first love, with regret
1 - 153

В конце концов Этан уступил и направился в процедурную. Ив же снова повернула к палате Тони. На этот раз она была одна.

Она безучастно посмотрела на маленький ботинок, валяющийся на полу палаты, и подняла его. Затем без сил опустилась на край пустой кровати, на которой остались капли крови.

Этан не опоздал. Но этот факт не гарантировал выживание Тони. Состояние ребенка было критическим, а операция — опасной. Выживет ли он — знал только Бог.

Ив опустила голову. Пока она, прижимая к груди ботинок, в котором, возможно, уже никогда не побегут, повторяла молитвы и покаяния, палата полностью погрузилась во тьму.

Щелк.

Звук открывающейся двери нарушил тишину. Снова на мгновение повисло молчание, а затем послышались приближающиеся шаги.

Звук армейских ботинок, всегда такой уверенный и высокомерный, словно их владельцу нечего бояться в этом мире, сегодня был приглушенным, как у грешника.

Этан остановился перед Ив, одиноко сжавшейся в темноте. Она что-то обнимала, но из-за маленького размера предмет не был виден. Судя по бессильно свисающему между тонкими руками шнурку, это был ботинок Тони.

Эвелин Шервуд была женщиной, созданной из льда. Но даже для такого холодного льда наступает момент таяния.

Хотя она была намного меньше его, для Этана она всегда была великаном, заставляющим его чувствовать себя бесконечно ничтожным. Однако женщина, находившаяся сейчас перед его глазами, казалась такой хрупкой, словно могла рассыпаться от одного прикосновения.

Трудно было поверить, что эта женщина — та самая, что стреляла ему в сердце. Словно событие, случившееся более ста лет назад, для Этана в этот момент оно не имело никакого значения.

Этан осторожно обнял ее за худые плечи и притянул к себе. Ив вздрогнула, замерла, а затем подняла руку. Естественным образом вспомнился момент сегодняшнего утра, когда эта рука летела к его лицу.

На этот раз он не стал блокировать удар. Просто закрыл глаза и ждал боли от пощечины. Не столько чтобы дать Ив выплеснуть гнев, сколько потому, что сам отчаянно нуждался в наказании.

Однако когда ее рука коснулась его, он почувствовал не боль, а тепло. Ив осторожно погладила его сломанную руку поверх повязки, а затем крепко сжала его ладонь.

— Спасибо, Этан.

— Зачем ты говоришь мне такое?..

Лучше бы ударила. Сейчас благодарность была более жестокой, чем обвинение.

— Это ведь я довел своего ребенка до такого состояния.

— Ха…

Ив не смогла сдержать горький смешок. Всего лишь вчера он бушевал, грозясь убить Тони. А теперь, как только подтвердилось, что это его ребенок, ведет себя как отец, готовый отдать жизнь.

Но она сама, которая вчера металась, желая его убить, а теперь благодарит за спасение, ничем не отличалась. Так что этот смех был и насмешкой над собой.

— Нужно было сказать тебе раньше, что Тони твой сын.

— А мне стоило поверить, когда ты это сказала.

Оба вздрогнули и посмотрели друг на друга. Было непривычно, что вместо острых упреков они обмениваются самобичеванием. Гордость, которая окружала их, словно крепостная стена, рухнула, как песочный замок.

Видимо, это была не защита, а оковы. Она думала, что если стена рухнет, ее раздавит обломками, но, наоборот, дышать стало легче, словно исчез давящий на грудь груз.

— Ха… Прости. Мне не стоило бросать тебя той ночью.

Этан сыпал извинениями, словно у него изо рта вынули кляп.

— Даже если ты предала меня, если бы я стерпел только тот момент, ты бы не рожала Тони в одиночестве и его не отняли бы те воры…

Взгляд Ив, молча слушавшей и ждавшей своей очереди извиниться, мгновенно похолодел.

— Когда это я тебя предала?

Во взгляде Этана тоже снова появился холод. Он отбросил всю гордость и раскаивается в прошлом, а эта женщина до конца не умеет признавать свои ошибки? Он снова почувствовал себя так, словно его ударили в спину, пока он один брал на себя всю вину.

— Ха, засадить меня в тюрьму, выставив похитителем, — по стандартам Шервудов это не предательство, так, что ли?

— Что?..

Только казалось, что они простят друг друга и пойдут дальше, как все вернулось на круги своя.

— А, ладно. У тебя были свои обстоятельства.

Этан не хотел снова затевать грязную ссору, пока сын находился на грани жизни и смерти, поэтому сделал вид, что понимает, и отступил на шаг, но факты нужно было прояснить.

— Но ведь это все равно предательство. Признай хотя бы то, что нужно признать, ладно?

— О чем ты… сейчас говоришь?

Ив переспросила с таким видом, словно у нее душа ушла в пятки, а затем выдала что-то нелепое:

— Когда это я выставляла тебя похитителем?

От ее уверенного тона, в котором не было ни капли стыда, Этан потерял дар речи.

— Это сделал отец.

— У тебя амнезия, что ли?.. Главный виновник — твой отец, верно. Но именно ты написала заявление, прилипнув к этому ублюдку, обвиняя меня в похищении.

Бледное лицо Ив потеряло последние краски.

— Я никогда не писала ничего подобного!

Она не признавала это с запозданием, вспомнив, а яростно отрицала. Этан посмотрел на нее дрожащим взглядом и процитировал фразы, выжженные в его памяти, словно клеймо.

— Разве не ты писала, что я домогался тебя? Что из-за моих угроз ты вынуждена была встречаться со мной, а потом я похитил тебя в Лавинию и заставил выйти замуж? Ты написала, что я растоптал твою честь и достоинство, оставив рану, и за это я должен гнить в тюрьме.

Он не выплевывал слова, а просто читал то, что видел. Гнев и обида, полыхавшие еще минуту назад, испарились из голоса, в котором теперь слышалось слабое волнение.

Его твердая уверенность дала трещину. Глядя на лицо, которое действительно, казалось, ничего не знало, Этан почувствовал, как его потряхивает от странного ощущения, будто истина, которую он знал, была искажена с самого основания.

— Это писала не ты?..

— Я же сказала, нет.

— Но это точно был твой почерк. К тому же там были истории, известные только нам с тобой, например, о нашем первом свидании или о том, как я притворился твоим водителем, чтобы встретиться. Поэтому у меня не было выбора, кроме как думать, что это написала ты…

— Я, наоборот, написала прошение о том, что ты не похититель.

Во взгляде Ив, полном шока, появилась убийственная искра, словно она что-то поняла.

— Шанталь забрала его, сказав, что опубликует в газете через Оуэна Калласа.

Кулаки Ив неудержимо задрожали.

— Эта змея…

Она знала, что Шанталь мошенница. Но только сейчас поняла, что ее мошенничество началось гораздо раньше, чем предполагала Ив.

Притворяясь в то время союзницей Ив и завоевывая доверие, она, вероятно, готовила почву для захвата рода. Одновременно, притворяясь, что стоит на стороне отца, она превратила прошение Ив в обвинительный акт, устранив Этана, который мог помешать единоличному захвату, и изолировала Ив.

Этот спектакль Шанталь, не слишком сведущая в делах Мерсии, вряд ли спланировала в одиночку. За этим, должно быть, стоял Роберт Каллас.

Но для того, чтобы воспылать гневом к мошенникам, которые играли ими, шок от того, что земля уходит из-под ног, был слишком подавляющим.

То, что разделило нас, превратив из безумно влюбленных во врагов, готовых убить друг друга, было всего лишь недоразумением.

Этан, словно человек, из которого высосали душу, пробормотал пустым взглядом:

— Тогда… тогда почему я вообще пытался отомстить тебе? Ты ведь ни в чем не виновата…

— О, боже… Так вот почему ты…

Безжалостно бросил ее, а потом вернулся, точа нож, чтобы отомстить, — все из-за этого.

Ив никак не могла понять, почему Этан пылал такой абсолютной жаждой мести к ней, невиновной.

Она лишь предполагала, что он проецирует на нее ненависть к Шервудам. Или винит ее за неспособность спасти его. Теперь, когда она узнала, что он верил в ее предательство, все встало на свои места.

Все возвращалось на круги своя, вызывая в душе катаклизм. Прочный фундамент ненависти, которую они питали друг к другу, зашатался. И одновременно с этим взгляд друг на друга перевернулся полностью.

Стоит ли радоваться тому, что недоразумение, угрожавшее моей жизни и толкавшее наши отношения к пропасти, наконец разрешилось? Вовсе нет. Было лишь чувство пустоты, словно сердце рухнуло в бездонную пропасть.

Ив, потеряв рассудок, сыпала бессмысленными вопросами:

— Почему мы должны были расстаться? Почему Тони не мог расти в любви родителей? Почему мы все платили за грехи, которых не совершали?

Из-за одного лишь недоразумения они потеряли десять лет. И даже, сражаясь и пытаясь вонзить нож в сердце друг друга, в итоге загнали в смертельную ловушку ребенка, который был более невинной жертвой, чем кто-либо.