Контент удален!

Она уже смутно помнила, была ли всегдашняя перьевая ручка отца тёмно-синей или чёрной, а какой узор был на вязаной шали, что часто накидывала мать, не помнила вовсе.

Насколько мучительно это чувство — что забываешь самых любимых на свете людей, — не понять тому, кто сам через это не прошёл.

Пока Харриет, силясь скрыть смятение, улыбалась, Седрик шагнул к ней ближе.

И, подняв руку, медленно обхватил её щёку, а кончиком большого пальца провёл под глазом. Только тогда набежавшие на глаза слёзы ручьём хлынули вниз.

— Только теперь я до конца понял, какой бестактностью было с моей стороны швырнуть память об отце в фонтан. Не знаю, какими словами просить у вас прощения.

— Вы не виноваты, герцог. Я ведь никогда об этом не рассказывала — как вам было знать.

— Я не заметил этого оттого, что был спесив и глуп.

Признай он чуть раньше, что влюбился в неё, — не поступил бы так.

— Такие слова из ваших уст, герцог, звучат странновато. Не к лицу вам.

Смущённая тем, что показала слёзы, Харриет без нужды сказала это шутливо.

Но Седрик не мог ответить ей шуткой. Ему было отрадно, что Харриет не отстраняется, а мягкая щека, оказавшаяся в его ладони, была слишком хороша. Ни один мужчина не смог бы отделаться от такого мгновения какой-то шуткой.

— Знаю. Что сейчас я странен.

Кончик большого пальца, что стёр слёзы у глаз Харриет, обвёл её щёку, будто силясь запомнить каждый изгиб её лица.

Скула, тронутая румянцем, и вздёрнутый кончик носа тоже были милы, но не притягивали взгляд так, как чуть приоткрытые губы, с которых медленно сходила улыбка.

Не такой ли аппетитный цвет обретают сладкие красные плоды, если раздавить их и выжать сок?

Седрик, сглотнув скопившуюся под языком слюну, легонько надавил на нижнюю губу Харриет. Он и сам не заметил, когда его палец успел её коснуться.

Губы её, что под нажимом раскрывались всё сильнее, извлекли из памяти воспоминание об одной ночи, что он силился забыть.

Тёмная беседка, жар смутного, упоительного поцелуя под кружевной шалью. Ту сладость, в которой хотелось утонуть, ни о чём не думая.

— А знаете что? Та, кто сводит меня с ума, — это вы.

Тогда над ореховыми глазами — немного удивлёнными, а если приглядеться, будто и печальными — спокойно опустились и поднялись ресницы.

— Как удивительно. Ведь тот, кто сводит с ума меня, — это вы, герцог.

Седрика словно ударили той самой уклончивостью, что всегда была его оружием. И оттого он начисто забыл, о чём они только что говорили.

Вот, значит, как бывает, когда очаровываются в один миг.

Он, точно человек, отпустивший разом все нити напряжения, поцеловал её без всякой причины. И, лишь когда губы соприкоснулись, с запозданием понял причину этого поцелуя.

Я эту женщину…

Вспыхнувшая в тот же миг страсть не дала даже времени поставить точку в этой мысли.

Как можно отвлечься на посторонние мысли, встретившись с прикосновением, по которому тосковал так долго, с его ароматом и теплом? Тем более сейчас, когда Харриет прильнула к его груди.

Меж сомкнутых губ вырвался томительный вздох, но ни он, ни она не разомкнули обнимавших друг друга рук. Будто, минуй это мгновение, они больше никогда не поцелуются. Будто зная, что мгновению не стать вечностью, — так горько и нежно.

— М-м…

Когда с губ Харриет сорвался тихий стон, Седрик чутьём угадал, что она вот-вот снова его оттолкнёт. И оттого обнял её крепче, отвергая близкий конец этого мгновения.

Но.

— Довольно!..

Харриет, отвернувшись, всё же поставила точку в этом чудесном, будто сказка, мгновении.

Только тогда открывший глаза Седрик слишком поздно осознал, что натворил.

— А…

Издать такой глупый звук — с ним за всю жизнь почти не случалось.

И, не успел он скрыть замешательство, как Харриет спросила, будто шепча:

— И это… часть плана?

Для неё вопрос был само собой разумеющимся, но Седрик не знал, что ответить.

Каков наилучший ответ на этот вопрос?

Нет, прежде того — как следует понимать то, что Харриет не уклонилась от поцелуя и не сбежала? Он-то думал, что удержало её не Седрик Кайлас, а слово «месть», — а что, если это было не так?

В голове был сумбур, и слова не шли. Но останься он вот так, отрешенно стоять, — это тоже наверняка ранило бы Харриет.

— Это… не было планом.

Сказать «оттого что вы мне милы» показалось слишком внезапным. Да и вышло бы, будто он из тех, кто целует любую женщину, к которой лишь чуть расположен.

Но и молоть такую бестолковщину было нельзя.

Ему хотелось сказать так, чтобы Харриет не почувствовала себя оскорблённой и в то же время не поняла его искренность превратно, но как назло голова была пуста, и ни единой мысли не приходило. За всю жизнь с ним такого не бывало, и Седрик изрядно растерялся.

И тут Харриет, будто не то улыбаясь, не то нет, ответила:

— Оказывается, и у вас, герцог, бывает, что всё идёт не по-вашему?

— Бывает. Особенно с вами — вы вечно расходитесь с моими ожиданиями.

Он и сам счёл сказанное глупостью, но чем-то этот ответ Харриет пришёлся по душе, и она слабо улыбнулась.

— То, что я не поддаюсь вашим расчётам, герцог, — жаль, конечно, но, право, это славно.

Он смотрел на неё, не в силах ничего ответить. Не почудилось ли ему, что глаза глядящей на него Харриет так ясны и влажны?

Будь хоть малейший знак — он снова бросился бы к ней, чтобы утолить жажду, но, словно меж ними была прочерчена тонкая черта, двинуться опрометчиво не мог. Лишь смирял желание и досаду да смотрел на неё долго-долго.

И в конце этого безмолвного разговора Харриет заговорила:

— Если вам неугодно, чтобы я обманывалась, скажите об этом сейчас.

— А если скажу?

— Тогда я отмотаю время назад — к тому, что было до давешней оплошности.

Седрик усмехнулся, а затем снова покачал головой.

— Не обман, надо думать.

К Харриет, что вместо него, растерянного, повела разговор, он ощутил разом и любовь, и благодарность. Нетерпение, что он всякий раз испытывал к ней, кажется, наконец готово было утихнуть. Если бы только Харриет не добавила ещё одну, последнюю фразу.

* * *

— Не тревожьтесь. Не по чину многого желать я не стану. Я ведь теперь и сама примерно во всём этом разбираюсь.

— Что?

— То есть это ведь предложение встречаться?

— Если вы позволите.

Что-то тут едва уловимо не сходилось, но, поскольку сказанное было и не ошибкой, он согласился, — а Харриет с довольным лицом кивнула и прибавила:

— А срок — до конца этого плана, так я понимаю?

— Что?

— Ну, это уж по обстоятельствам придётся решать. Как дело дальше повернётся, неизвестно. Как бы то ни было!

Барышня-белочка, что одна тут радовалась и была счастлива, застенчиво улыбнулась.

— Я ведь встречаюсь впервые.

— И я впервые.

— Почту за честь стать первой, с кем вы встречаетесь. Что ж…

Она смущённо потёрла шею сзади.

— На этом откланяюсь. Кажется, хмель немного ударил в голову. Останусь ещё — непременно натворю глупостей.

— Харриет.

— В следующий раз увидимся, стало быть, на приёме в доме Вандербильт. Встретите — улыбнётесь мне?

— …Разумеется.

Харриет, с неловкой улыбкой, будто силясь что-то в себе придавить, отступила на шаг, затем снова проворно приблизилась к Седрику и легонько поцеловала его в щёку.

— Теперь и вправду пойду. До свидания.

И, застыдившись, точно спасаясь бегством, выскользнула из кабинета.

И лишь после того, как всякий след её присутствия исчез, уголок губ Седрика скривился.

Не думал, что встречу поборницу свободной любви. С первого же дня, как начали встречаться, толковать о дне расставания.

От нелепости у него то и дело вырывался невольный смешок.

Разве не тем поцелуем они только что удостоверились в любви? Нет, пусть даже не любви, но ведь ясно же, что это чувство больше простой симпатии?

Раз есть чувство у него и есть чувство у неё, разве не полагается думать о браке? Пусть, сделав множество уступок, до этого и не дойдёт, но кто же в день, когда удостоверился в любви, предлагает установить срок этих отношений?

Чем дольше он думал, тем досаднее становилось.

Поиграть со мной и бросить — да, эта женщина не из простых.

Разумеется, Харриет говорила это не в том смысле. Что герцог и рядовая дворянка вроде неё могут пожениться, не приходило в голову даже Эдгару — воплощению вольной, беспечной жизни.

Но это не значило, что и Седрику надлежит думать так же. Ведь он был мужчиной, что всю жизнь получал всё, чего пожелает. Тем, кто сам решает, чему быть, а чему не быть.

План можно продолжать без изменений, как есть.

Хотя, казалось бы, свершилось нечто грандиозное, изменилось немногое.

— Рай близко, а в руки так просто не даётся…

Он опустошённо усмехался — и вдруг ощутил на себе чей-то взгляд.

Решив, не подглядывает ли снова Эдгар, он резко обернулся, но смотрел на него отец — с портрета.

Уж не от угрызений ли совести ему почудилось, будто уголки губ на этом строгом лице едва заметно приподнялись?

— Не смейтесь...

Седрику было донельзя стыдно, что отец застал его с покрасневшим лицом, и он без нужды пробормотал это себе под нос.