1 - 188
— Мамочки, кто это к нам пожаловал? Давненько не заглядывал! Наверное, куда подальше расследовать уезжал?
Видимо, с хозяйкой заведения они были знакомы: вместо ответа Ке Му Гёль поздоровался кивком.
— Чего тебе дать? Дождь на дворе — может, по-быстрому пхаджон 1 пожарю? Морепродукты сейчас свежайшие.
1 Пхаджон: корейские блины с зелёным луком, часто с морепродуктами; в Корее их традиционно едят в дождливую погоду.
— Давайте сначала вот это оплатим.
— Ой, где моя голова.
Хозяйка, всё это время державшая карточку в заложниках ради своих нотаций, мигом провела платёж — дзинь! — и у Ке Му Гёля звякнуло сообщение об оплате.
Пока он зачем-то проверял пришедшее сообщение, хозяйка вернула карточку Си Ын, тихо стоявшей у прилавка и смотревшей на Ке Му Гёля, и зашептала так, чтобы слышали все:
— Красавец, правда? Когда он впервые к нам зашёл, я решила, что это звезда какая-нибудь, посол доброй воли, на съёмки приехал. Наверняка самый красивый полицейский во всей Корее. Полицейскую академию окончил и уже с мугунхвой ходит… Вот такого мужчину и надо искать, а? А не того негодяя, что за тофу тебя гоняет.
— Он сказал, что не заставит меня носить передачки…
— Ох, наивная, ну наивная. Нормальный парень с чего бы вообще такое говорил?
На хозяйкино «и ты поверила?» вместо Си Ын расхохотался Ке Му Гёль.
— Я думал, хозяйка здесь только готовить умеет, а у неё ещё и проницательность.
— Что тут говорить. Я всех насквозь вижу.
Тридцать лет торговли у полицейского участка — и по одному лицу видно, полицейский перед тобой или преступник, оступился человек единожды или сядет снова, — на это заявление хозяйки Ке Му Гёль криво усмехнулся.
Полицейский, преступник, оступившийся единожды или тот, кто сядет снова.
К кому из них в глазах хозяйки относится Ке Му Гёль?
Он уже шагнул к Си Ын, забрал у неё сумку с ноутбуком и заодно вытащил из рук пакет с тофу и кимчи.
— Вообще-то тофу в этом заведении хуже всего.
— …
— Я не из камеры вышел, меня всего лишь допросили, — и всё равно непременно надо тофу накормить?
— …
Глядя, как близко стоят Си Ын, молча поднявшая на него глаза, и Ке Му Гёль, хозяйка, похоже, только теперь сообразила, что их связывает, и раскрыла рот:
— Батюшки, студентка, так твой парень…
— Не парень, а благоверный. Муж. Супруг. Эта студентка уже замужняя женщина, так что даже не думайте сватать её своему сынку.
Ке Му Гёль наклонился перед Си Ын и поставил что-то у её ног. Чёрные шлёпанцы.
— Кроссовки в машине, так что одолжил вот эти.
Ключи от его машины, стоявшей у участка, были у Си Ын.
Си Ын молча смотрела на шлёпанцы перед собой. Она всё смотрела и не двигалась, и он, присев на корточки, поднял на неё глаза.
— Что? Ноги не болят?
Болели. Она осознала это только после его вопроса, но целый день в жёстких туфлях дал о себе знать: с каждым шагом саднила стёртая кожа и ныли ступни.
Утром он предлагал: «Может, кроссовки наденешь?» — но она собиралась после экзамена на свидание и упрямо надела туфли, уверяя, что в них ноги не болят. Хотела выглядеть красиво…
— У кого вы их одолжили?..
— Не знаю. Просто прихватил те, что по размеру подходили.
— Это же воровство…
— Одолжил у знакомого хубэ.
— Значит, у девушки.
— У хубэ-парня с маленькой ногой. Он ещё больший чистюля, чем я, так что его шлёпанцы носить можно.
Он вообще думает, прежде чем отвечать? Выпалив всё это без запинки, он поднял на Си Ын глаза и склонил голову набок. Где это видано, чтобы у мужчины была такая маленькая нога?
Си Ын молча и надуто смотрела на шлёпанцы, и его глаза сузились.
— Что? Удивилась, что я так быстро вышел? Надо было посидеть подольше? Чтобы ты ещё поиграла в жену арестанта.
— …
— Дорогая?
Она знала, что это его обычная пустая шутка. Понимала и смысл: дело настолько пустяковое, что его можно принять за игру, мелочь, из-за которой тебе и волноваться не стоит.
Этот человек, тревожась, ждал её у участка за полночь, и она сама, увидев его, почувствовала облегчение, даже не задумавшись, как он здесь оказался, — так почему же?
Си Ын усилием подняла опущенные уголки глаз, вскинула голову, широким шагом переступила через шлёпанцы и прошла мимо него.
— Если тофу с кимчи здесь плохой, отдайте кому-нибудь или выбросьте.
Слова вырвались злые. Лицо не слушалось, и, чувствуя, что оно наверняка сердито и некрасиво искажено, она хотела выйти из закусочной, но замерла перед стеной дождя.
От шума ливня, доносившегося словно из немыслимой дали, так что не угадать, где он начинается и где кончается, у неё закружилась голова и задрожали губы.
Но рука Ке Му Гёля не потянулась удержать её, и, не видя другого выхода, она шагнула вперёд.
Тепловатые струи хлынули на голову. Ноги и без того болели, а туфли тут же промокли в лужах, и с каждым шагом казалось, что она вот-вот поскользнётся.
Она долго шла, тяжело ступая, будто в знак протеста, но никто так и не схватил её за руку.
В закусочной мог удержать — и не удержал. Неужели даже не вышел следом?
Устал после допроса, отпустили за полночь, и не осталось великодушия догонять и утешать женщину, которая без всякой причины разозлилась и выбежала под дождь?
И так обидно: избил Чан Мён Хвана, а теперь ещё и в убийстве подозревают, — так с какой стати терпеть капризы Чан Си Ын, из-за которой всё и началось?
Это же Ке Му Гёля задержали, это он сидел взаперти на допросах. Можно было сначала сказать что-нибудь доброе: «Тяжело вам пришлось», «Я волновалась». А я, едва встретившись с ним взглядом, состроила надутую мину…
— …
Си Ын остановилась и втянула воздух.
Чувствуя, что вот-вот прорвётся, она закрыла мокрое от дождя лицо ладонями. Сколько ни сдерживала дыхание, изнутри горячими толчками подкатывала мутная, тошнотворная влага.
Ни этого чувства, ни собственного поведения она не понимала, но унять их не могла.
В такие минуты, конечно, лучше побыть одной. Накрыться одеялом, глубоко подышать — и когда-нибудь всё уляжется. А тут стоило кому-то появиться рядом, и я сразу вот так своевольно выплёскиваю всё наружу…
Успокоюсь немного — позвоню. Извинюсь, что вдруг сорвалась, скажу, что, наверное, стыдно стало из-за тофу, придумаю хоть какой-то правдоподобный предлог…
— Ах!
В тот миг, когда она согнулась, выдыхая, что-то горячее обхватило её и рывком подняло в воздух.
— Ну и хлопот же с тобой.
Пожурив её с беззлобным вздохом, Ке Му Гёль поднял голову и посмотрел на Си Ын снизу вверх. Она, внезапно оказавшись в воздухе, смотрела на него сверху.
Мужчина, прищуривший один глаз от падающих капель, пристально изучал её, словно пытаясь прочесть выражение лица.
— Я думала, вы не пойдёте следом…
— Иногда преступника отпускают нарочно, даже зная, что он преступник. Чтобы посмотреть, куда пойдёт, что станет делать. Я не собирался хватать тебя так скоро, но душа изболелась, что упадёшь, — какое уж тут наблюдение.
Наверное, это следственный приём, чтобы накрыть логово преступника или поймать сообщников. Си Ын попыталась вяло улыбнуться, но вздрогнула от капли, скатившейся по щеке, смахнула её рукой и подняла голову.
— Си Ын.
Услышав зов, ласковый настолько, что таяли уши, она не стала смотреть на него. Она попыталась оттолкнуть его руки, державшие её под коленями и ягодицами, но он даже не шелохнулся и только теснее прижал её к себе.
— Дорога-ая.
Он покачивал её, будто утешая ребёнка, и сыпал щекочущими сердце словечками: «малышка», «принцесса».
— Чего ты так рассердилась? Думаешь, это я убил Чан Мён Хвана?
— Это…
Она испуганно опустила глаза, а он смотрел на неё без тени улыбки.
— Это… я знаю, что нет.
Иначе разве отпустили бы так быстро.
— И даже если бы это сделали вы, Му Гёль…
Договорить, что она скорее была бы благодарна, не получилось. От подступившей обиды Си Ын крепко закусила губу. Попытка вырваться от него и успокоиться в одно мгновение пошла прахом.
— Туфли… я надела, потому что хотела выглядеть красивой. Свидание же…
— Ты красивая в чём угодно. И без всего красивая.
«Носи что хочешь». От этих слов, потакавших нелепому капризу, наконец закапали слёзы — иной температуры, чем дождь.
— Я…
Остановить капризы она не могла.
— Я не люблю мокнуть под дождём.
— Знаю.
Он не стирал слёзы Си Ын, падавшие ему на лицо, а вытирал только её щёки.
— Ты в дождь немного чудная становишься.
«И в тот день, когда ты сказала, что хочешь со мной переспать, тоже шёл дождь». Оттого, что он и так всё знал, слёзы хлынули сильнее, и Си Ын обняла его и спрятала лицо.
Однажды они с дедушкой пошли на гору за домом собирать жёлуди, и хлынул ливень. Дедушка накрыл Си Ын корзиной, которую они взяли с собой, а сам спустился с горы, промокнув до нитки.
Дождь был на самом исходе сезона и потому странно холодный: и Си Ын, и дедушка слегка простудились.
Простуда была пустяковая — казалось, и лекарств не нужно, выпей чашку имбирного чая, и всё пройдёт, — но когда наутро Си Ын проснулась, дедушка не шевелился.
Больше он ни разу не улыбнулся ей морщинистым лицом, ни разу не подхватил на руки Си Ын, хнычущую, что у неё устали ноги.
Она не любила мокнуть под дождём. А ещё больше не любила, когда под дождём мок тот, кого она любит.
Си Ын обхватила его уже насквозь промокшую голову, словно повиснув на нём.
— Кто вам разрешал попадать под арест?
— Дорогая, это…
— Вы же могли этого избежать. Вы человек, который знает тысячу способов, как не дать себя задержать. Вы же прекрасно понимали, что люди будут волноваться!..
— Прости, я виноват. Полный псих, — подыграл Ке Му Гёль даже этим нелепым упрёкам, утешая Си Ын.
— Вы же муж. Вы всегда должны прибежать и…
Защищать меня. Си Ын не смогла договорить и разревелась в голос, как ребёнок.
Он прав: мир жесток, и опасность подстерегает повсюду. Запри дверь, спрячься под одеялом — чёрную, как тушь, тень всё равно не остановить.
Но Ке Му Гёль — человек настолько сильный и большой, что может одной рукой легко обнять взрослую Си Ын и похлопать по спине. Он способен походя отшвырнуть такое чудовище, как Чан Мён Хван, и избить его в кашу — и способен подхватить на руки перепуганную под дождём Си Ын и успокоить её жаром своего тела.
