С того самого мига, как вернулся Экиан, у Джудит больше не было причин оставаться здесь. И всё же она осталась — лишь потому, что Экиан мимоходом попросил её об этом.

«Вы как ребёнок, который счастливо играет с игрушкой, — но стоит кому-то сказать: „Брось", — вы тут же роняете её и уходите, ни разу не оглянувшись».

Джудит никогда прежде не задумывалась о себе глубоко. Но в тот миг, когда Мастер произнёс эти слова, ей показалось — он описал её с безупречной точностью.

Её тронуло, что он разглядел ту сторону, которую она сама в себе никогда не исследовала.

«Не делайте так со мной. Если хотите чего-то — скажите. Если хотите играть ещё — скажите. Ну хотя бы раз обернитесь и посмотрите на меня».

Ей хотелось ответить на эти слова.

То, чего она хотела, — был он. Тот, с кем она хотела быть, — был он.

Конечно, ей нравилось быть невесткой в семье Майюс, но с самого начала она знала: это никогда не было по-настоящему её.

Ей требовалось что-то своё. То, чего никогда прежде не существовало в её жизни.

И она хотела, чтобы этим стал он.

Пусть он ни разу не снял перед ней маску — это не имело значения. Если он желал именно так, её это устраивало.

Она не пыталась узнать, кто он, не из вежливости — из страха.

Страха, что, узнав правду, их отношения изменятся — превратятся во что-то совершенно иное.

«Да».

Когда Джудит вошла в величественный особняк, она подумала:

«Теперь я наконец смогу жить так, как хочу сама».

Экиан вернулся. Алтейон выжил и пребывал в добром здравии. Она выполнила свой долг перед герцогским домом Майюс.

Она сделала достаточно для Бена, Изабеллы и Карла, которые заботились о ней. Они были ей симпатичны как люди — и даже без фальшивой связи с именем «Майюс» она чувствовала: при встрече они смогут улыбнуться друг другу.

«Я не останусь на своём месте только потому, что кому-то этого хочется. Я найду собственное».

Она заглянула глубоко в сердце. Единственная причина, по которой она до сих пор удерживала это положение, — Бен, Изабелла, Карл и Экиан хотели её присутствия… Верила ли она сама хоть раз, что это место по праву принадлежит ей?

Ни единого.

«Теперь… мне тоже пора расти».

Связав себя с Мастером, она по сути отрезала себе путь назад.

У неё не хватило бы бесстыдства продолжать носить титул жены Экиана, переступив черту с другим мужчиной.

Теперь, когда это свершилось, — сколько бы Карл или Изабелла ни жалели её, она чувствовала: уйти сможет без колебаний.

Даже если Экиан попытается давить на совесть словами: «Ты хочешь сделать из меня ещё большего негодяя?» — она закроет глаза и твёрдо скажет: «Даже так — я хочу развода».

И даже если Мастер не испытывает к ней тех же чувств — покинуть герцогское поместье всё равно было правильным.

Джудит глубоко вздохнула.

Раз уж всё так обернулось, она хотела первой сказать Изабелле. Экиана, даже при желании, просто так не увидишь.

— Джудит, не хочешь ли чашечку горячего чая? — спросила Изабелла, беря её под руку. Взгляд герцогини был полон тревоги.

Изабелла Майюс.

Первая, кто предложил ей контракт и помог стать частью ненастоящей семьи. Та, кто выплатила все её долги и яростно оберегала от чужих посягательств.

Но, видя, каким взглядом Изабелла смотрит на Экиана, Джудит понимала:

Изабелла никогда не сможет стать ей настоящей матерью.

Как бы ни заботилась о ней герцогиня, Джудит никогда не будет для неё так же важна, как Экиан. И это было совершенно естественно.

И всё же первым человеком, кому она хотела объявить о разрыве этого брака, была именно Изабелла — так же как когда-то именно через неё Джудит впервые оказалась в этой семье.

Джудит взяла Изабеллу под руку, легонько сжала её и кивнула:

— Да, матушка.

А затем мягко добавила:

— Вообще-то, я хотела бы вам кое-что рассказать.

— Мне?..

Уловив тень напряжения в лице Изабеллы, Джудит смущённо улыбнулась.

И даже в этот миг она всё гадала:

О чём думает Мастер? Проснулся ли он уже? Что теперь хочет делать?

***

Казалось, он проспал целую вечность.

Экиан пустым взглядом смотрел на записку в своей руке. Почерк был аккуратный, точный.

По крайней мере в одном он не сомневался: до сих пор он вёл себя до крайности жалко.

«На самом деле, ты мне нравишься. Я ничего о тебе не знаю — но всё равно».

Ну конечно, он ведь полагал, что Джудит питает чувства к Хаду. Именно поэтому так боялся — боялся, что она скажет, будто хочет уйти к Хаду Содэну, теперь уже молодому маркизу Содэн.

«Честно говоря, я хотела, чтобы ты не делал вид, что не помнишь».

Он думал, что она хочет забыть ту ночь, — и подыграл ей. Но шло время, и он понял: всё совсем не так. А когда решил, что она забыла, — внутри поднялась горечь. В конце концов, не сумев совладать с чувствами, заговорил об этом первым.

В точности как заметила Джудит: за ним невозможно угнаться. Сперва хотел похоронить этот миг, а затем исполнился обиды, когда она вела себя так, будто ничего не случилось. До чего жалкое зрелище.

Теперь он наконец понял, почему был так глуп, почему метался, сам не зная, чего хочет.

«Я хотела попробовать ещё раз. На трезвую голову».

Он никогда не был честен до конца даже с собственными желаниями.

Те самые желания, о которых Джудит говорила так прямо, — всегда были и его желаниями тоже.

Он хотел повторить. Хотел держать её дольше, обнимать крепче, прижать к себе так близко, как только возможно.

Но страх перевешивал желания. Он отворачивался в ужасе от мысли, что она уйдёт к Хаду Содэну, у которого есть всё. Хотел ещё немного побыть оболочкой «Экиана Майюса» — лишь бы оставаться в её жизни.

— Ах…

С губ сорвался тихий стон.

«Вы как ребёнок, который счастливо играет с игрушкой, — но стоит кому-то сказать: „Брось", — вы тут же роняете её и уходите, ни разу не оглянувшись».

Если Джудит походила на безразличного ребёнка —

то он сам был рыдающим ребёнком. Ребёнком, который до смерти боится, что прекрасная птица, вдруг залетевшая в его клетку, однажды упорхнёт, — и вместо того чтобы попросить её остаться, отчаянно захлопывал все окна, страшась, что птица потеряет к нему интерес и улетит.

«Может ли кто-то и правда любить меня — кем бы я ни был?»

Экиан рассеянно размышлял.

Ему было страшно. Родная мать покинула его, оставив проклятие. Отец при любой возможности пытался убить. Единственная причина, по которой ему сохранили жизнь, — отцу было любопытно посмотреть, сбудется ли проклятие матери и обрушит ли оно дом Майюс.

Из-за этого Джудит едва не пострадала от рук Анаис.

А мучительство будет лишь усиливаться. Император ни за что не допустит, чтобы Экиан Майюс вернулся и поддержал Алтейона.

«С самого рождения я был проклят. Даже сейчас я понятия не имею, что делать с самим собой… И всё равно — останется ли она рядом?»

По правде, он никогда не был уверен. И сам себе был отвратителен.

Однако продолжать обманывать её — стало бы настоящим предательством.

Она ушла, так и не увидев его лица, сказав: «Я подожду, пока вы будете готовы».

Узнав правду, она, возможно, уйдёт.

Но…

Он должен был ей рассказать.

Он не хотел снова и снова совершать одни и те же ошибки.

А чтобы предстать перед ней самим собой — до конца, без утайки, — ему сперва нужно было принять собственное существование. Чего он по-настоящему никогда не делал. И это тоже будет нелёгкой задачей.

«Джудит, на самом деле я — Мастер. Ах, почему я скрывал? Ну… потому что я проклятый принц. Что? Кто об этом знает? Только я… Погоди. Ты считаешь, мне нужно сперва показаться лекарю?»

Если вывалить всё разом, Джудит никогда не поверит. Уже можно считать везением, если она не решит, что он окончательно спятил.