Контент удален!

Что мысль эта была наивной, я поняла, когда часовая назначенная встреча закончилась и я вышла за ворота родительского дома.

У длинной высокой стены родительского дома, с одного края, был припаркован седан. Пока я, выжатая досуха, безразлично смотрела в ту сторону, из седана вышла секретарь Вон. Секретарь Вон сказала, что приехала за мной, и на губах её играла приветливая улыбка.

Я для начала села в машину. В чём дело — было непонятно, но прогнать человека, что вызвался отвезти меня домой, и нарочно вызывать такси желания не возникло. Настолько я была измотана телом и духом.

Секретарь Вон, убедившись, что я села на заднее сиденье, заняла водительское место. А потом, поглядывая на меня в зеркало заднего вида, заговорила.

Что примерно час назад ей позвонил Ги Ин Хва. Что он уточнял, правда ли она договорилась отвезти меня домой после сегодняшнего визита в родительский дом.

Она, смекнув, подтвердила, что да, и вот как раз приехала за мной.

О том, что Ги Ин Хва обменялся с секретарём Вон контактами, я знала, но что он зайдёт настолько далеко, не предвидела, и оттого мне сделалось и неловко, и не по себе.

В изнеможении сердце колыхалось, и голос никак не выходил наружу.

— Спасибо, что подыграли. Только... приезжать вам вовсе не обязательно было...

Несколько раз переведя дух, я еле выговорила это, и секретарь Вон спокойно ответила:

— Я как раз заехала — время выдалось. Да и за вас, Чо Юн, беспокоилась. Если совсем тяжело — скажите. Я сразу позвоню директору Сон.

Я отозвалась, что не надо, что я привычная и вытерплю, и, откинувшись на сиденье, закрыла глаза.

Секретарь Вон мягко тронула машину и, словно больше сказать было нечего, умолкла.

Хотя ей наверняка хотелось много чего спросить про Ги Ин Хва, секретарь Вон ни о чём не спрашивала. Может, как и у бабушки, любопытного у неё ко мне не было.

А может, она уже навела о нём справки и всё знала...

Неловкость, похожая на ту, что была, когда Ги Ин Хва напрямую позвонил секретарю Сон, надолго осела в груди и мучила меня.

Когда на то, чтобы придавить и развести это чувство, ушёл весь остаток сил, под конец всё тело так вымоталось, что и пальцем шевельнуть было невмоготу.

В последнее время мне казалось, что забота Ги Ин Хва чрезмерна. С тех пор как случилось то заточение в развалинах, Ги Ин Хва стал держать меня под надзором сильнее, чем прежде.

Намазывание ногтей мазью трижды в день прекратилось лишь спустя ещё целых три дня после возвращения из домика. И то с добавлением грозного предупреждения: сделаешь снова царапину на ногте — и мазать начну заново.

Не вышло ли так, что то, как я надрывалась, якобы заботясь о Но Чжу Ын, наоборот, обернулось во зло...

Веря, что мой выбор был верным, я всё же не могла не сомневаться в этом.

Не сомневаясь, что печься о Но Чжу Ын в конечном счёте значит печься о Ги Ин Хва, я всё же опасалась, не взвалила ли я на него, наоборот, бремя.

Что усилия, которыми я хотела облегчить ему ношу, наоборот, стали для него тяжестью на сердце...

Но даже если так — другого способа не было.

И уговор с бабушкой теперь весь исполнен. Бабушка этим делом наверняка ещё раз убедилась в бесполезности моей способности. А значит, и поводов, еле волоча ноги, раздражать его, больше не будет...

Сообщение, что несколько дней назад прислала мама, не давало покоя, но его я через силу вытолкнула из головы.

[Нужно поговорить. Хотела бы встретиться. — Ким Со Ён]

Это сообщение, что прислала мама, я прочла раз сто. Эту ничего не значащую короткую фразу — раз сто... А имя, написанное в конце, — раз полтораста...

Ким Со Ён — мамино имя.

Что эти три слога — синоним слова «мама», я поняла в тот же миг, как увидела. И удивилась, что до сих пор помню это имя.

Тому, что мама, вместо нарицательного «мама», воспользовалась собственным именем «Ким Со Ён», чтобы дать о себе знать, я не особо удивилась и не особо огорчилась, а вот тому, что я по-прежнему не забыла её имени и помню его, удивилась и огорчилась немало.

Я провела несколько дней, не отвечая на сообщение.

Мне было любопытно, что у неё теперь есть мне сказать, но, с другой стороны, и знать не хотелось. Замирая от пустого ожидания, я в то же время тревожилась из-за себя самой — давно смирившейся, а всё лелеющей толику надежды.

А главное — я не понимала, как воспринимать слова «хотела бы встретиться».

Мама была человеком, что меня жутко не выносил. Стоило мне хоть немного приблизиться к ней — её чуть ли не корчило. Человек, что из-за рождённой им же дочери день ото дня чах и хворал.

А потому для неё было бы лучше всего покончить с делом, не видясь со мной. Если ей есть что мне сказать, хватило бы и сообщения, или телефонного звонка.

И вдруг — «давай встретимся»... Что же это за разговор, который непременно надо вести при встрече...

Такие мысли то и дело усаживали меня на пышный холмик под названием «ожидание». Полный нарядного розового дыма, но такой, что в тот миг, как опустишься на него, наверняка опрокинет меня на землю...

И всё же отбросить эту маленькую надежду я не могла.

А вдруг то, что надо сказать лично, при встрече, — это «извинение». А вдруг — материнский самоупрёк. А вдруг она хочет хоть теперь попросить прощения и начать заново.

Хотя мама бросила меня, а я в свой черёд бросила её, хотя я решилась не питать к брошенному человеку никакого сожаления, — я после долгих раздумий всё же надумала откликнуться на её просьбу.

Едва я отправила ответ — мол, хорошо, сообщите время и место, — как от неё пришло сообщение.

Что в ближайшую субботу в час дня. Что она забронирует на своё имя французский ресторан в некоем отеле.

«Ближайшая суббота» — это всего через два дня. Я тут же открыла шкаф и перерыла одежду, а потом, бросив это, заглянула в зеркало и оглядела волосы.

Мама, с которой я рассталась в детстве. Мама, что наверняка помнит лишь моё детское лицо. Такой маме мне хотелось показать себя в как можно лучшем, опрятном виде.

По возможности — красивой и изящной. По крайней мере — не убогой и не жалкой.

Хотелось, чтобы она подумала, что хорошо сделала, встретившись со мной. Пусть не гордиться, но хотя бы не стыдиться меня на людях.

Что тут не было ни капли бахвальства, тщеславия, мстительности, сказать было нельзя.

Хотелось дать ей понять — не словами, а лицом, выражением, всем видом, — что и без тебя я вот так выросла, что без тебя жилось даже лучше.

Что и во мне есть такое желание, поражало, а в груди при этом гулял странный азарт.

Азарт придал мне смелости.

Я достала бережно хранимую в ящике стола визитку матери президента Кан Мо А.

«И ещё, ты подстригись. Лето же, не жарко тебе? Мама всё расстраивается, что ты не приходишь...»

Слова, что президент пробормотала, разворачиваясь, в домике, тоже придали смелости поступку.

Я позвонила по номеру на визитке и записалась на следующий день, на время прямо перед открытием салона.

Ги Ин Хва я сказала об этом в тот же день вечером, за совместным ужином. В местном китайском ресторанчике, где вовсю гонял кондиционер. В зале, где редко сидели посетители, было пустовато, и мы заказали и ели блюда курсом.

— В субботу в час дня у меня обед — встреча.

Когда я, отпив воды, как бы между прочим обронила это, взгляд Ги Ин Хва медленно переместился со стола на меня.

Безразличным и при этом чутким взглядом внимательно оглядев меня, он спросил: «Где?».

Я, будто ждала этого вопроса, выдала ему заготовленный ответ.

Ги Ин Хва с минуту со странным выражением молчал, потом кивнул.

А затем опрятными движениями снова заработал палочками.

Я в недоумении какое-то время смотрела на него, а потом, помявшись, взяла палочки.

В последнее время Ги Ин Хва, точно отец, что чрезмерно опекает дочь в переходном возрасте, дотошно проверял мой распорядок и вмешивался.

Например, скажу, что пойду в библиотеку, — спрашивает, во сколько пойду и во сколько вернусь; скажу, что вечером выйду погулять, — спрашивает, каким маршрутом пройду и примерно когда вернусь домой.

В магазин иду, в книжный иду, в булочную иду — при любой проверке маршрута он напоследок непременно спрашивал время возвращения домой.

Если на его взгляд выходило слишком поздно, ворчал — возвращайся пораньше, или: я заеду за тобой, так что жди в освещённом месте, — а иногда не гнушался и чрезмерным вмешательством вроде «не ходи».

А сегодня — выслушал только время и место встречи, и всё.

С кем встречаюсь, когда вернусь — будто ему было неинтересно.

Ги Ин Хва, как всегда, и в последнее время был занят без передышки, и в этой занятости хотя бы раз в день ел со мной. Если что и изменилось против прежнего, так это что вызовов от Но Чжу Ын заметно поубавилось.

Оттого ли, что отголоски ссоры в домике всё ещё длятся, или оттого, что Но Чжу Ын занята чем-то другим и ей не до того, — причины я не знала.

И оттого, что причины не знала, это тревожило ещё сильнее.

А может, это оттого, что частые вызовы Но Чжу Ын снова начались... — подумалось мне. И потому, мол, у него нет времени вмешиваться в мои дела так чрезмерно, как раньше...