И вот этот самый человек сжимал мою руку до боли крепко и одновременно целовал меня — непостижимым поцелуем.
Его всегда холодная и сухая рука ощущалась обжигающе горячей.
Мысль, что, надрываясь вчера и сегодня до полного безумия, он в итоге, видно, занемог, смутно пробралась в один из уголков моей мутной головы.
А может, это оттого, что само моё тело, пока я скрючивалась на чердаке, остыло.
Нет, нет.
У Ги Ин Хва точно был жар.
Потому что его язык, что лизал мне нёбо, скользил по зубам, прихватывал и отпускал губы и снова вторгался в рот, тоже был ужасно… ужасно горяч…
Раз уж поднялась температура, мог бы, коли был в больнице, и сам показаться врачу…
Но Ги Ин Хва, конечно, так не сделал. И не глядя ясно. А главное — в таком состоянии ему стоило бы не за мной ехать, а отдохнуть в домике.
Подумаешь, какой-то там штраф…
Из-за этих мыслей я никак не могла сосредоточиться на поцелуе с ним.
В его руке, что как попало стискивала мою, вдруг ослабла хватка, и тут же он переплёл свои пальцы с моими.
С горечью на душе я чутко проверяла и перепроверяла его ненормальную температуру. Сколько я ни ждала, поцелуй не кончался — нет, наоборот, делался тягучим и настойчивым, и, не вытерпев, я изо всех сил пыталась оттолкнуть его язык, что без устали теребил и облизывал мне рот. А потом свободной, не пойманной им рукой ухватила за запястье ту его руку, что держала меня за подбородок.
Хотела отвести.
Но как ни старалась, отвести не удавалось.
Его запястье — из кости, мышц и кожи — не сдвигалось ни на волос, точно было плотным металлическим слитком.
В тот миг, когда от странного бессилия чуть не навернулись слёзы, хватка его руки на моём подбородке усилилась. И, будто отзываясь на это, мой потерявший волю рот раскрылся ещё шире.
Когда из раскрытого рта потекла слюна, его губы тут же погнались за ней и слизнули.
Поцелуй с ним всегда был таким. Он не давал ничему, что было у меня во рту, вытечь наружу. Поглощал всё без остатка. Слюну ли, еду ли, что угодно…
Человек, что изначально так целуется.
Или это его вредность по отношению ко мне.
До сих пор я думала именно так.
Что он чрезмерно добросовестен, а если не это — то вредничает.
Если это вредность… то, хочешь не хочешь, следом приходит вопрос: «Почему именно сейчас».
Сам вызвался принять штраф — и вдруг ни с того ни с сего вредничает…
Несёт наказание и одновременно сам наказывает…
Что же я такого натворила…
От обиды под закрытыми веками сделалось горячо. И в выдыхаемом воздухе была горячая струя, так что даже в носу защипало.
Как и его рука, без единого зазора переплетённая с моей, как и его язык у меня во рту, я тоже разом разгорячилась.
Медленно, скользнув по нёбу, вынув язык, Ги Ин Хва испустил томный вздох.
— Что… не нравится?
Его особенный чистый низкий голос хрипло сел.
Ги Ин Хва ладонью, что держала мой подбородок, обхватил мою щёку и, будто желая успокоить, прижался лбом ко лбу.
— Не в том дело… штрафа хватило бы и тем, что за руку, — разомкнув насквозь промокшие от его укусов и поцелуев губы, запинаясь, выдавила я.
Поцелуй был мне не противен. Сказать, что поцелуй с Ги Ин Хва противен, — да это вздор.
Просто я не понимала причины, почему он вдруг сейчас так, и температура его была необычно высокой, — и от этого я лишь встревожилась.
— Так что — оба разом тебе не по душе? — не отнимая прижатого лба, переспросил Ги Ин Хва.
— Нет, я же говорю, не в том…
Не противно, а тревожно, я волнуюсь о вашем состоянии — этого простого я толком объяснить не сумела и замяла конец фразы.
Слова, точно у сломанной куклы, выходили всё запинаясь. Тонкий голос слабо дрожал, будто я перепугалась. Это моё состояние мне не нравилось, и я предпочла молчание.
Закрыв бессильно подрагивавший рот, секунды через три я почувствовала, как губы, оказавшись на воздухе, понемногу набухают. Из-за того, что он немалое время меня терзал.
Странный жар вспухших губ с запозданием обернулся возбуждением.
В самый разгар поцелуя я думала о постороннем, а как поцелуй кончился — только тогда меня и проняло; до чего же глупо.
Дыхание Ги Ин Хва, что просачивалось мне в нос, оказалось вдруг таким сладким, что стало не по себе.
Близкие к цвету крови, манящие алые губы были прямо у меня перед носом. В том месте, до которого хватило бы придвинуть лицо на несколько сантиметров.
Сладко, точно соблазняя, длинно выпуская дыхание, Ги Ин Хва наконец нарушил молчание:
— Из всего, что я до сих пор делал, — самый долгий, самый непристойный, самый нежный… Разве нет?
Завороженно глядя на движение алых губ, я не сразу поняла смысл его слов.
Отняв лоб, он внимательно всматривался в моё, окрашенное недоумением, лицо.
Немного погодя из моего рта вырвался тихий возглас: «А-а…».
Картина одного рассвета всплыла перед глазами, точно видео.
Когда-то я говорила точно такие же слова.
В день, когда давала ему первый штраф.
Это был мой ответ на его вопрос: «Поцелуй — как именно сделать».
Мне стало любопытно, что у него за умысел — сейчас слово в слово повторять ту фразу.
«Тогда ты отверг мою просьбу, поэтому…» — мысль на этом прервалась, и крепко сомкнутые губы рефлекторно раскрылись.
— Неужели вы сейчас собираетесь это…
Не успела я договорить, как Ги Ин Хва спокойно мне сообщил: «Нет, не могу».
Всё ещё низким, севшим голосом он без всякой интонации добавил: «Времени нет».
Снаружи ливень, временами гремел гром.
Если мы с Ги Ин Хва долго не вернёмся, все, кто ждёт в домике, будут волноваться.
А значит, само собой, он сказал это не в том смысле, что сделает это прямо сейчас.
Одно было ясно: что он внезапно поцеловал меня — это не продолжение той вредности, когда он отбирает у меня изо рта еду.
Похоже, он счёл, что одного «взять за руку» для штрафа маловато.
А что нарочно дошёл до поцелуя — в конце концов, из-за своей добросовестности… из-за хорошо мне известной его чрезмерной ответственности…
Непостижимые поцелуи, что в последнее время повторялись. Ничем от них не отличающийся…
В конце концов, тут не над чем было хитро размышлять, нечего было сложно гадать.
Раз я поняла, что это не вредность, мне должно было полегчать, но ничуть не полегчало.
Сама того не замечая, я помрачнела лицом, и на лице наблюдавшего за мной Ги Ин Хва мелькнул странно растерянный отсвет.
— Не ночевать же тут вот так.
— …
В негромкой интонации чувствовалось желание меня успокоить.
Я ведь не просила его меня целовать, а положение и чувство были такие, будто я капризно вымаливала, а мне отказали, — и это совсем уж смутило меня.
В знак того, что довольно, я качнула сцепленной с ним рукой.
Хватит, мол, уже, можно и отпустить, отпустите…
Мою бессильно покачивавшуюся руку он, наоборот, сжал ещё крепче и коротко выдохнул.
Левой рукой, что неведомо когда оторвалась от моей щеки, он провёл по своей растрёпанной чёлке.
Когда я подумала, что движение это несколько нервное, Ги Ин Хва, отведя взгляд в пустоту, обронил, точно признаваясь:
— Всё это чушь, а делаю я потому, что сам хочу.
— …
— Оттого что виноват перед тобой. Оттого что меня всё время донимает какое-то странное, обременительное чувство. Оттого что хочу тебе служить.
Выговорив каждое слово так, будто вдавливал его кнопкой, он снова склонился ко мне.
Он не зажимал мне подбородок, а рот сам собой раскрылся.
Прихватив и отпустив, точно щёлкнув, верхнюю губу, Ги Ин Хва опять, точно змея, вполз в раскрытый рот.
* * *
И на обратном пути в горный домик дождь всё так же лил.
Мы с Ги Ин Хва шли рядом — в дождевиках, под зонтом. Зонт в его руке чрезмерно кренился в мою сторону, но я даже не подумала это поправить.
Поцелуй в развалинах после того тянулся ещё несколько минут.
Его руки, губы и язык до самого конца оставались горячими, и к концу поцелуя это казалось уже его настоящей температурой.
— Сонбэ, вы горячий.
На моё рассеянно сорвавшееся слово Ги Ин Хва коротко отозвался: «А-а…».
И только.
То, что его естество, вклинившееся между моих ног и плотно прижатое ко мне, в какой-то миг, когда я опомнилась, было наполовину набухшим, — это я заметила сразу после тех слов.
Прежде чем я заметила… а может, задолго до того Ги Ин Хва уже сознавал состояние своего тела.
Оттого-то на моё «вы горячий» всё, что он ответил, было «а-а…» — думая так, я шлёпала по дождливой дороге.
Под мою поступь — и без того медленную, а от того, что я рассеянно ушла в мысли, и вовсе медленную, — Ги Ин Хва молча подстраивался.
Ги Ин Хва, что говорил, будто у него никогда не бывало эрекции от возбуждения, к состоянию своего тела оставался совершенно безразличен.
Будто это пустяк, будто привычное дело, будто он так и знал.
— Тебе теперь получше? Жар вроде спал, — перед самым выходом из развалин, запахивая на мне дождевик, спросил Ги Ин Хва, вернувшийся к совершенно обычному своему облику.
