Я не лгала.
Было обидно, но тратить остаток сил на то, чтобы изливать обиду, я не могла.
Надо было приберечь хотя бы столько сил, чтобы своими ногами дойти до своей двери. Не справься я и с этим — вышло бы, что я лишь взваливаю на него ещё больше ноши…
И всё же начатый разговор надо было довести до конца, и я, разомкнув сжимающееся горло, как можно бесстрастнее обронила:
— Не «если отзовёшь донорство»… я сказала: если вы, сонбэ, будете беречь себя, то и я буду беречь себя.
На спокойно подсказанные по памяти слова Ги Ин Хва не отозвался.
Я отвела взгляд, задержавшийся на его левой руке, и подняла глаза на густо затенённое, бесстрастное лицо.
— Это вы первым себя гробите.
— Ничего подобного.
— Гробите же.
Сухо пробормотав это, я повернулась к общему входу.
Сил стоять больше не было, и Ги Ин Хва тоже — хотелось, чтобы он наконец сложил ношу, вошёл в дом и отдохнул.
Ведь и в ту минуту Ги Ин Хва нёс мою поклажу. Две сумки, доверху набитые вещами для Но Чжу Ын, — вместо меня…
Уговаривать его не делать так было без толку. А потому и он — упрямой поступью я давала ему понять, что и его уговаривать без толку.
* * *
К концу первой недели июля начался сезон дождей. Сразу после пятого визита в родительский дом.
Съёмки фильма были уже больше чем наполовину позади, и впереди оставалась самая важная — последняя сцена.
В последней сцене Женщина-2 наведывается в дом, где жила в детстве.
Молодая и красивая, но мрачная, неимущая, у которой ничего не ладится, — вот какая Женщина-2.
Женщина, у которой всё имущество — воспоминания о покойной матери и о пианино да дешёвое электропианино, приткнутое в полуподвальной комнатушке.
Женщина-2 играет на пианино, выставленном в музыкальных магазинах или на улицах, а то и брошенном, и так унимает тоску по умершей матери.
А отправилась эта Женщина-2 в дом своего детства затем, чтобы покончить с тоскливой, безнадёжной жизнью.
Дом, полный её былых воспоминаний. Дом, заброшенный, словно выкинутый, в глубине гор, давно превратился в развалину.
И там она нежданно встречает то самое памятное пианино, с которым рассталась в детстве.
Вот примерно такой была история Женщины-2, как я её знала.
Сцены Женщины-1 и Женщины-2 идут, перекрещиваясь, а в последней сцене сливаются в одну, и все сцены сопровождает закадровый голос — того самого «пианино».
Перед сценой в развалинах я ещё раз внимательно перечитала сценарий Ма Джун Сана, но чем этот сценарий хорош, почему название — «Время вещей», мне было решительно не понять.
На мой взгляд, пьеса была странно романтична, без нужды уныла и до того сентиментальна, что не верилось, будто её написал мужчина чуть за тридцать.
В общем, так себе, а главное — неинтересно.
Но это было не моё дело, и мои впечатления никакой важности не имели.
После пятого визита в родительский дом состояние моё резко ухудшилось, так что всё внимание мне приходилось отдавать лишь тому, чтобы совладать с расшатанными телом и духом.
Последняя сцена — то есть съёмки в развалинах — пришлись на сезон дождей, но прошли, как и было намечено.
Всего на четыре дня и три ночи, и вечером третьего дня, как мне передали, должна была быть отвальная.
По этой причине, помимо съёмочной аппаратуры и личных вещей каждого, набралось полным-полно поклажи — еда, питьё и прочее, что надо было собрать и везти.
Кроме микроавтобуса под аппаратуру отдельную машину не нанимали, так что дорога легла на каждого по отдельности.
Особенно участникам с личными машинами приходилось делить между собой и продукты, и напитки, так что нагрузка была вдвое, втрое больше.
Не стал исключением и Ги Ин Хва — в багажник его машины загрузили кучу коробок с пивом и соджу. А на заднем сиденье до отказа встали два больших чемодана, что привезла Но Чжу Ын.
Из-за этого мне выпала участь ехать, втиснутой в неудобной позе в самый край заднего сиденья вместе с моим рюкзаком.
Ги Ин Хва пытался уговорить Но Чжу Ын — неужели вся эта гора вещей нужна, нельзя ли кое-как уместить в один чемодан, — но впустую.
— Тебе ж неудобно будет, выдержишь?
Пристально смотревшему на меня сверху Ги Ин Хва оставалось только кивнуть.
Скажи я, что нет, не выдержу, — он, чего доброго, велел бы мне ехать на такси, а этого мне совсем не хотелось…
До места съёмок, как сказали, чуть больше трёх часов езды, и я подумала, что столько вполне вынесу.
И таблетки от укачивания, и от головной боли, и почти все нужные лекарства я прихватила, и, на случай если затошнит, даже не позавтракала, так что часа три-то уж как-нибудь…
Так я верила, но вере моей изменили меньше чем за час.
Вскоре после того, как мы выехали на трассу, по всему телу прошёл озноб. Лоб горел, неведомо откуда взявшаяся обморочная слабость завладела всем телом.
Что это не оттого, что я долго сидела в неудобной позе, а оттого, что накопились последствия истязания тела и духа в родительском доме, угадать было нетрудно.
Всё это время я билась над тем, чтобы держать себя в форме, но, видно, сил недостало.
А главное — губительным оказалось то, что несколько недель я толком не спала.
Когда машина заехала на стоянку отдыха, я в туалете украдкой выпила лекарство. А потом, чтобы не заметил Ги Ин Хва, всю дорогу обнимала рюкзак и притворялась спящей.
Лекарство всё никак не действовало. Может, надо было выпить что покрепче.
Горячее дыхание, что я выпускала, склонившись вперёд, возвращалось ко мне и всё повышало температуру.
Когда уже кружилась голова, подкатывала тошнота и мысль, что больше не выдержу, машина наконец прибыла к месту назначения.
Нет — прибыла к окрестностям места назначения.
Услышав, как зовёт Ги Ин Хва, я открыла глаза и за окном увидела не слишком просторную, тихую парковку.
С одного края парковки с лицами, полными тревоги, сгрудились раньше нас прибывшие участники клуба.
Ги Ин Хва и Но Чжу Ын вышли из машины, и я тоже, изо всех сил изображая, что всё в порядке, открыла заднюю дверь и вышла. На миг пошатнулась, но разыграла, будто это оттого, что только-только проснулась и ещё в дурмане.
Ливень, что до прошлой ночи хлестал так, будто настал конец света, с рассвета прекратился. День стоял мрачнейший, и оттого парковка у подножия горы была сумрачной, словно уже наступил вечер.
А было всего-навсего полдень. То ли оттого, что не было солнца, то ли оттого, что у подножия горы, то ли оттого, что мне самой было худо, — воздух, касавшийся кожи, был зябким до жути.
Развалины, где предстояли съёмки, были на вершине горы. И жильё для участников — арендованный целиком горный домик возле развалин, как мне сказали.
Мне смутно вспомнилось, что мимоходом я слышала: два года назад, на эмти [1] «Киномана», все здесь уже бывали, потому это место и было удобно подыскать под съёмки.
[1] у корейских студентов совместная выездная поездка клуба или курса ради сближения, обычно с ночёвкой.
И, насколько я знала, до горного домика и развалин можно было доехать на машине.
Ведь несколько дней назад Ги Ин Хва с несколькими парнями-участниками ездили на место, чтобы заранее перевезти «пианино».
Да и без того доехать на машине было просто необходимо. Объём поклажи, которую надо было таскать туда-сюда, был немалый.
Но лица участников были недобрыми. Шевельнулось тревожное предчувствие.
— Чего все тут стоят, не поднимаетесь? — спросила Но Чжу Ын.
Незнакомый участник ответил:
— Из-за дождя ручей разлился, мост снесло.
— И что?
— Что значит «и что». Дорогу для машин перерезало — вот и придётся вдруг в гору пешком переться.
— Да разве так бывает?
— Бывает не бывает… другого-то выхода нет.
Слушавшая в паре шагов поодаль, я почувствовала, как меркнет сознание.
Вдох и выдох были до того горячи, что в горле начиналась боль, и я не могла рассудить, по силам ли мне с таким телом восхождение.
Совещавшийся голова к голове с президентом Кан Мо А Ма Джун Сан глянул в нашу сторону и вставил:
— Решили дождаться, пока все доберутся, распределить груз и двигаться по тропе. Если за раз не выйдет — перенесём в несколько ходок, так что не очень-то переживайте… Хорошо хоть пианино заранее перевезли — какое счастье.
Как и тогда, при случае у пруда Сухян, Ма Джун Сан — то ли человек оптимист, то ли бессовестный…
И зная, что он предложил, если не менять график съёмок, самый реалистичный выход, слушать слова Ма Джун Сана было не очень-то приятно.
Подыщи он под съёмки с самого начала какое-нибудь обыкновенное место, а не вершину горы, — и не было бы этой беды.
В Республике Корея столько развалин, а его угораздило выбрать именно вершину горы…
Когда я через силу глотала рвущийся наружу вздох, обернувшийся ко мне Ги Ин Хва спросил: «Тебе нездоровится?».
С виду безразличный, а чуткий человек.
Я нарочито нахмурилась и покачала головой.
— Просто не люблю в гору лазить.
Выставив правдоподобную отговорку, я отвела взгляд в сторону.
Принимая вид, что мне не по себе, так что больше ко мне не приставайте…
Когда Ги Ин Хва собрался было сказать мне ещё что-то, мужчина в снэпбэке козырьком назад вдруг спросил его:
— А нога, что ты тогда повредил, в порядке?
Взгляд, смотревший на далёкую гору, быстро переметнулся на мужчину и Ги Ин Хва.
Нога, что повредил тогда…
Когда это Ги Ин Хва успел повредить ногу?
