Будто желая разрешить моё недоумение, мужчина в снэпбэке — тот самый сонбэ, с которым я и прежде пару раз перекидывалась словом, — с лицом, где смешались тревога и недовольство, продолжил:
— Пианино — оно ж не из лёгких. И не рояль даже, а пианино, а тяжёлое — зараза тяжеленное… Как вспомню, сколько мы в тот день надрывались, до сих пор всё ломит. А ты, говорят, каждый раз туда таскаешься и этим занимаешься. Я-то думал, такому парню ногу вконец раздробят, — знаешь, как я перепугался? Поосторожнее бы, балбесы. Двое не удержали, уронили — и парню по лодыжке…
В конце фразы мужчина вытащил было сигарету, чтобы прикурить, и украдкой покосился на меня.
Похоже, прикидывал, курить здесь или отойти, но мне до этого было совершенно всё равно: все нервы мои были до предела натянуты и устремлены к ногам Ги Ин Хва.
Из только что услышанного выходило, что был случай, когда при переноске пианино его уронили. Да ещё такой, что упавшим пианино Ги Ин Хва повредило лодыжку…
Я ведь ни малейшего намёка не замечала — когда вообще?.. — недоумевала я. Как ни крути, скорее всего, недавно.
Ги Ин Хва — человек, что не ведает ни боли, ни усталости, так что, само собой, ничего по нему было не видно…
Чем больше я думала, тем горше становилось на душе, и к и без того горячему лбу прилила кровь. Голова закружилась, и я, выпуская горячее дыхание, одной рукой схватилась за лоб.
Мельком глянув на меня, мужчина выдернул зажатую в губах сигарету и добавил:
— Раз в гору идти, вот и переживаю, оттого и говорю. Поберегись, балда. Будешь так себя гробить — потом надорвёшься вконец.
— Всё нормально.
Ги Ин Хва, не сводя глаз с меня и даже не взглянув на мужчину, рассеянно отозвался.
— Какое там нормально… Я ж в тот день явно слышал что-то вроде хруста кости…
Продолжение слов мужчины было такого свойства, что мимо ушей не пропустишь.
Тем более что моя плохо соображавшая голова даже не могла разобрать, шутка ли с преувеличением это «хруст кости» или встревоженная правда.
Я торопливо подошла к Ги Ин Хва и без обиняков присела на корточки. Протянув руку, сперва закатала ему правую штанину.
— Твоя девушка — нет, просто хубэ, что ли, сказать? — в общем, она там сейчас чего делает? — растерянно пробормотал мужчина, а в следующий миг выдал странный возглас: «Ого!». Это было сразу после того, как моя рука закатала левую штанину Ги Ин Хва.
На его левой лодыжке густо темнел кровоподтёк. Широко, от наружной косточки до подъёма стопы…
Сломайся кость и впрямь, то даже Ги Ин Хва не смог бы как ни в чём не бывало ходить. А значит, на деле кость точно не была сломана.
Но что, если хотя бы треснула?
Это было вполне допустимым предположением. Настолько скверно выглядела лодыжка.
Сама того не желая, я закусила губу, и к горлу подкатило.
— В больницу-то ходил? Что врач сказал. Нормально? — шагнув ближе, мужчина с тревогой в голосе смотрел на лодыжку Ги Ин Хва.
Прислушивавшиеся поблизости к происходящему девушки-участницы вставили по словечку: «Сонбэ, что у вас с лодыжкой?», «Как это вас угораздило?», «Больно, наверное».
Ги Ин Хва, спокойно позволявший мне делать что я делаю, лишь теперь медленно отвёл левую ногу назад. Из-за этого моя рука, державшая его штанину, бессильно соскользнула.
— Ты чего? Вставай.
На мою макушку, всё ещё пригнутую, упал его негромкий голос.
Я, упёршись обеими руками в колени, медленно поднялась. На миг в глазах потемнело и накатило головокружение, но это был именно что миг, так что мне удалось сделать вид, будто всё в порядке.
— Почему у тебя руки такие горячие.
Ги Ин Хва проговорил это так тихо, нараспев, чтобы слышала только я.
Я разомкнула насухо высохшие губы и отозвалась: «Это у вас холодные».
Мужчина в снэпбэке спрашивал, ходил ли он в больницу, что сказал врач, но не могло быть, чтобы Ги Ин Хва ходил в какую-то больницу.
Когда именно он повредился, я не знала, но поначалу и опухоль наверняка была изрядной.
Болело же… Сильно, наверное, болело. Пусть он сам того и не сознавал, но болеть, разумеется, болело, и всё же он как ни в чём не бывало ходил, заботился обо мне и Но Чжу Ын, помогал на съёмках, урывками таскал тяжести…
Чем больше я думала, тем горше становилось. Горечь нарастала слой за слоем, и наружу выступила даже скупая слезинка.
Чтобы не заметил Ги Ин Хва, я поспешно отвернулась. И тут встретилась глазами с Но Чжу Ын, что смотрела в нашу сторону.
Сияющее лицо Но Чжу Ын с аккуратно нанесённым лёгким макияжем под мутным, влажным небом странно искажалось.
Я какое-то время пристально смотрела на её лицо, потом отвернулась.
Вдалеке из такси выходили люди, похожие на участников «Киномана».
Когда все, включая приехавших на автобусе, наконец собрались, вскоре началось движение.
* * *
Чтобы не пришлось дважды, трижды с трудом подниматься и спускаться, решили, пусть и через силу, как можно больше поклажи распределить по всем. А потому личные вещи, само собой, должен был нести их хозяин.
Но Но Чжу Ын заявила, что не может тащить два своих чемодана до вершины горы. И, само собой, делить общий груз тоже, похоже, не собиралась.
Но Чжу Ын в последнее время всё хворала и потому сказала всем, что во всём теле нет сил и она даже не знает, осилит ли подъём в гору.
— И правда… она в последнее время всё по больницам, кажется.
Стоило кому-то одному подать поддакивающий голос, как настроение само собой склонилось к тому, что больного человека надо освободить.
Но Чжу Ын решено было пока оставить в машине.
Поклажу Но Чжу Ын взялся перенести вместо неё Ги Ин Хва.
Из-за этого Ги Ин Хва оказался единственным, кому предстояло дважды подняться и спуститься до вершины.
— Ещё кому нездоровится — руку.
Кан Мо А, обведя взглядом участников, спросила, но больше никто не вызвался сказать, что болен. И я руки не подняла.
Я почувствовала обращённый ко мне взгляд Ги Ин Хва, но не обратила внимания.
Ги Ин Хва спросил меня, не остаться ли мне в машине вместе с Но Чжу Ын.
Чтобы, когда он, поднявшись и спустившись раз, понесёт наверх чемоданы Но Чжу Ын, пойти всем троим вместе.
Я отказалась.
Стоит начаться восхождению, как сразу станет ясно, что мне нездоровится. Я не была уверена, что смогу спрятать недуг ещё и посреди подъёма в гору.
А каким станет Ги Ин Хва, узнав, что мне худо… Как поведёт себя…
Наверняка возьмёт всё на себя.
Два больших чемодана и Но Чжу Ын. Да ещё я, что еле плетусь от хвори.
От одного воображения становилось тошно. Тем более после того, как я увидела состояние лодыжки Ги Ин Хва.
Ги Ин Хва предстоит дважды подняться и спуститься, так что он пойдёт впереди всех, а я, ясное дело, наверняка плетусь в самом хвосте.
Так было лучше. Не попадаться Ги Ин Хва на глаза…
С лицом, говорящим, до чего же я непослушная, Ги Ин Хва пристально посмотрел на меня и велел хотя бы оставить сумку.
Я и этого не послушалась. Вместо того сказала участнику, что пытался раздать остальной груз, что понесу только свою сумку.
За спиной послышались недовольные голоса: бесстыжая, мол, не видит, что ли, что все мучаются, ишь хочет одна налегке пройтись, до чего же скверный норов, — но я пропустила это мимо ушей.
Цель у меня была одна. Не стать обузой для Ги Ин Хва и сделать свою долю…
Время близилось к часу пополудни. По указанию президента Кан Мо А восхождение началось.
Был прогноз, что под вечер снова хлынет дождь, так что все явно торопились.
Ги Ин Хва, которому предстояло дважды подняться и спуститься, взвалил коробки с пивом и соджу из багажника, на спину навьючил съёмочную аппаратуру и, уйдя далеко вперёд, скрылся из виду.
Для человека, что до последнего обо мне беспокоился, он ни разу не обернулся.
Это было чуть-чуть обидно, но дрянное чувство я тут же стряхнула.
Раз всё равно плестись в хвосте, я с самого начала пристроилась последней за всеми и шла следом.
Гора была не крутая, но довольно высокая, и сколько времени уйдёт, чтобы подняться с моими нынешними силами, было неизвестно.
Участники, ворча, что поклажа тяжела, что за каторга в самый разгар лета, всё же выглядели не вполне недовольными.
Летние каникулы. Пусть цель — съёмки фильма, но настроение у всех было наполовину как на прогулке.
К счастью, тропа была хорошо протоптана. Воздух, что показался было прохладным, вскоре после начала подъёма навалился на всё тело душной липкостью.
Как всегда, нераспущенные… то есть нераспущенные и неубранные волосы то и дело тяжело перекатывались через плечо на грудь. Дыхание сбивалось, и, безотносительно к выступавшему поту, пробирал озноб.
Казалось, на тыльную сторону стопы, с трудом ступавшей шаг за шагом, положен свинцовый слиток.
Сумка за спиной была не просто сумкой, а будто арматурой и больно давила на оба плеча.
Стараясь по возможности вовсе не думать, я силилась двигаться механически.
И тут кто-то подошёл сбоку и сказал:
— Тебе совсем тяжело, по виду.
Когда я подняла опущенную голову, тех, кто шёл впереди, уже и след простыл.
В недоумении я повернула голову туда, откуда раздался голос, и увидела смотревшее на меня лицо Юн Ю Сона. А рядом с Юн Ю Соном почему-то была и Ян Чжон Хи.
