— Сильно под дождь попали? Вы же в дождевике пришли — почему промокли? Почему так вымокли…
Я старалась говорить как можно ровнее, но конец фразы поневоле дрожал. Вышло так, будто я укоряю — словно в том, что он так промок, виновата его собственная неосторожность.
— …
Ги Ин Хва, упёршись обеими руками в комод и опустив голову, не отвечал, лишь тяжело переводил дух. Будто на одном дыхании примчался сквозь хлещущий дождь. И оттого, похоже, ему было совсем тяжело.
Обычно, какое бы тяжёлое и трудное дело он ни проделал, он никогда не выказывал ни муки, ни усталости…
Смотреть, как такой человек мается, было больно даже посреди растерянности. Беспричинная обида исчезла без следа, осталось лишь горькое, тревожное чувство.
Я немного помялась и снова спросила:
— Сонбэ Чжу Ын в больницу нормально съездила?
— …
— Как добрались? Неужели вы сонбэ Чжу Ын на спине несли? Не из-за этого ли промокли?
Хотелось, чтобы было не так, но почему-то казалось, что именно так, и вопросы посыпались торопливо.
Казалось, лишь услышав ответ «нет» — пусть и ложь, — я смогу успокоиться.
Но Ги Ин Хва, видно, не собирался покорно отвечать: «А ты сама-то…» — и обратил вопрос на меня.
Тихо проговорив это, он всё не поднимал опущенной головы, а потом наконец поднял лицо и длинно выдохнул.
Дыхание ли это от усталости, вздох ли, выпущенный оттого, что он что-то в себе подавляет, — было непонятно.
Чуть с высоты пристально, в упор глядя на меня, он одной рукой провёл по мокрому лицу.
По его лбу, по растрепавшейся чёлке капля воды стекла вниз — кап.
Другая капля сбежала по его прекрасной, как на картине, переносице и повисла на аккуратном кончике носа.
Я, забыв даже, что хотела сказать, тупо смотрела лишь на каплю, повисшую на кончике его носа.
Висевшая на волоске, она вскоре сорвалась вниз — на колено мне, сидящей на деревянном комоде.
Ги Ин Хва сказал:
— А ты сама-то, запертая там внутри, о чём думала.
Вопрос Ги Ин Хва прозвучал так, будто он прочёл все мои мысли. Будто он человек, что знает всё, о чём я там думала…
Будто он угадал даже ту беспричинную обиду, что я почувствовала минуту назад, увидев его в дверях.
О чём же я там размышляла…
Я желала, чтобы Ги Ин Хва не нёс Но Чжу Ын на спине. Думала, что уж лучше провести здесь день, чем так. И вспоминала бабушкиных гостей. Дурные воспоминания тех людей… И о письмах, которыми мы обменивались с moralnoral…
О связи между негативными, навязчивыми, сильными воспоминаниями и семьёй. И гадала, есть ли такое и у Ги Ин Хва.
Может быть, Ги Ин Хва, чьи воспоминания не читаются, и есть «невосприимчивый». Человек, что настолько не бережёт своё тело и говорит так, будто ему всё равно, когда умереть, — наверняка близок к «невосприимчивому», о каком говорил moralnoral, думала я. Как бы я всё это время ни отрицала, в конце концов я пришла именно к такому выводу.
Может, и нет, а может, и да. На деле это был всего лишь шаблон, выдуманный moralnoral, но в этот шаблон я втиснула Ги Ин Хва.
И при этом гадала о его воспоминаниях, а оттого, что не хотела так думать, через силу пыталась вспомнить слова какой-нибудь песни.
Слов ни одной песни не вспоминалось.
И оттого было одиноко и страшно, и тут пришёл Ги Ин Хва.
Ги Ин Хва пришёл.
Сказать ему об этом я не смогла и, лишь думая про себя, встретилась с ним глазами.
Даже если ничего этого не говорить — знает ли Ги Ин Хва?.. Вправду ли знает?.. Зная всё, он задаёт этот вопрос?.. Пока я тонула в таких сомнениях, взгляд пристально смотревшего на меня сверху Ги Ин Хва скользнул вниз.
Безразлично — а может, внимательно — уставившись в одну точку, он без всякой интонации спросил: «А с ногтями что опять».
Дыхание его уже незаметно пришло в норму.
Однообразный, как всегда, тон и низкий голос. Но почему-то прозвучало это с укором.
Проследив за его взглядом, я опустила глаза и увидела маленькую сухую руку, смирно лежавшую на бедре. Руку, которую я только что изгрызла до полного безобразия. Грязные, уродливые ногти с проступившей кровью.
Губы нахмурившегося Ги Ин Хва снова разомкнулись.
— Так о чём же… доведя ногти до такого, ты одна думала?
Слыша снова тот же вопрос, я тоже повторила свой:
— Вы же не несли сонбэ Чжу Ын в гору на спине?
Ги Ин Хва не ответил, и я тоже сомкнула губы.
Точно меряясь упрямством, мы какое-то время стояли друг против друга.
Обе руки Ги Ин Хва, упёртые в комод, налились силой. Я, чтобы спрятать уродливо изодранные ногти, сжала обе руки в кулаки.
— Я приму штраф, так что говори.
Слова, что вырвались у Ги Ин Хва, я понять не могла.
В том, что я застряла на чердаке, не было вины Ги Ин Хва. К тому же разве я не говорила ему: отзови только донорство почки — и я отменю все штрафы, всё что угодно…
Это обещание я во что бы то ни стало хотела сдержать. Безотносительно к тому, что Ги Ин Хва не желал получать за то дело никакой платы…
— Я же сказала: раз вы исполнили мою просьбу, штрафы я отменяю, — опустив взгляд, спокойно и тихо изложила я своё мнение.
— Я на это не соглашался, — низким голосом с примесью вздоха тут же возразил мне Ги Ин Хва.
— Не знаю, нужно ли тут ваше согласие. И в том, что я застряла на чердаке, нет вашей вины. Так что и причины принимать наказание у вас…
— Это мой недосмотр. Будь я чуть внимательнее, ничего бы не было…
— Не так уж и опасно было.
— В такой день, в горах, запертая там, где и шевельнуться нельзя, — и у тебя язык поворачивается сказать «не опасно»? Это всё равно что тонуть.
— Вовсе не всё равно.
Ответ Ги Ин Хва, что обычно вырывался сразу же, как я договаривала, на этот раз сколько я ни ждала, так и не прозвучал.
Подняв опущенный взгляд, я тут же встретилась глазами с Ги Ин Хва, что с непроницаемым лицом смотрел на меня.
— Я не в настроении играть словами.
Голос, едва не касавшийся пола, сухо и в то же время остро отдался в ушах.
Я тоже была не в настроении играть словами, но нарочно не отозвалась и ответила молчанием.
Низкий голос Ги Ин Хва, чуть смягчившись, продолжил:
— Срок контракта ещё не вышел, и на этот срок я взялся за тебя отвечать. В таком месте я всё равно что твой опекун.
— У вас, кроме меня, есть человек, за которого вы должны отвечать, и я это прекрасно сознаю.
Слово «опекун», которое обронил Ги Ин Хва, всколыхнуло мне грудь, но я, сделав вид, что не замечаю, до конца не отступила от своего.
На это Ги Ин Хва спросил:
— Так тебе правда всё равно?
— …
— Правда ничего?
— Что именно.
— Что опекун, который должен отвечать за тебя, отдав предпочтение другому, подверг тебя опасности. Что тебя отодвинули на задний план. Положение, когда ты не получаешь должной защиты и не пользуешься в полной мере правами, что тебе положены.
Ги Ин Хва явно говорил о себе, но мне это слышалось не так уж просто.
Опекун, который должен был отвечать за меня, отдавая предпочтение не мне, а другому, подвергал меня опасности — такое случалось и раньше. Положение, когда меня отодвигали на задний план, когда я не получала от опекуна должной защиты, когда я как подопечная не пользовалась в полной мере правами, что мне положены. Таких положений и прежде было — хоть отбавляй, до боли много, и я, не сумев совладать с лицом, склонила голову вниз.
Ги Ин Хва, не сводя с меня глаз, продолжил: «И ещё…»
Сегодня он, до странности, говорил необычно много, а мне больше не хотелось слушать продолжения его слов.
Дурных мыслей я уже передумала вполне достаточно. Снова проваливаться в такие воспоминания и думы не хотелось.
Я разжала с силой стиснутый кулак и протянула к нему руку.
— Хватит, довольно. Поняла я, так что в качестве штрафа… возьмите меня за руку.
Будто только и ждал, когда я дам позволение, Ги Ин Хва тут же протянул правую руку и перехватил мою протянутую левую. А другой рукой взял за опущенный подбородок и приподнял.
Тотчас его лицо приблизилось. Не успев даже закрыть глаза, я внезапно ощутила, как он втягивает мои губы. В испуганно приоткрывшийся рот стремительно ворвался его язык.
Растерявшись, я заёрзала, чтобы оттолкнуть его. И между моих ног вклинилось его тело.
С захваченными рукой и подбородком, и даже ноги в неестественном положении, я смотрела ему в глаза. Так же в упор глядя в его глаза, что, казалось, прожгут меня насквозь, я больше не выдержала и закрыла глаза.
Он сказал, что примет штраф, а я потребовала, чтобы он взял меня за руку.
Ведь держать меня за руку ему противно.
Настолько противно, что всякий раз, когда он держал меня за руку, хватка его почти не ощущалась. Настолько, что он в открытую говорил, что ему противно. Настолько, что это было противнее поцелуя.
