Контент удален!

В Юн Ю Соне, что бормотал оправдания, чувствовалась не идущая ему острая колючка. Он почему-то будто бы немного злился, а мне было неприятно слушать злословие о первокурснике.

Ведь я помнила, как сильно тот передо мной винился…

К тому же в словах Юн Ю Сона существо по имени Чо Юн представало чем-то вроде той самой бомбы из игры «передай бомбу».

Мне было противно, что поступок Ги Ин Хва, совершённый из заботы обо мне, в конечном счёте оборачивается и воспринимается вот так.

— Хватит. Не говорите таких вещей. Не хочу слушать.

Когда я угрюмо это бросила, Юн Ю Сон больше не сказал ничего и сомкнул губы.

Вокруг было тихо, лишь временами слышались стрекот насекомых в траве и шорох качающихся деревьев. Видно было, как в освещённое окно домика то и дело залетают мотыльки и мошки-однодневки.

Тяжело осевший воздух был не по сезону свеж, а в небе, откуда начисто отступили дождевые тучи, чем дальше, тем ярче разгорался свет звёзд, так что завтра, похоже, всё-таки прояснится.

Хотелось ещё подышать наружным воздухом, но подумалось, что лучше уже зайти.

Стоять рядом с Юн Ю Соном было всё-таки неуютно, да и не давало покоя, всё ли ещё Ги Ин Хва и Но Чжу Ын на втором этаже.

Что эти двое, и не поев, до сих пор там делают… Не учиняет ли Но Чжу Ын снова что-нибудь дурное над Ги Ин Хва…

Но стоило мне собраться войти, как вещи, полученные от Юн Ю Сона, меня удержали.

Тихонько вздохнув, я пристально смотрела на зажатые в руке пакетик мармелада и резинку для волос — и в это время…

Юн Ю Сон, державший леденец, точно сигарету, глядя в пустоту, пробормотал:

— Странно — и злюсь, и противно, и муторно…

Тон был такой, будто он и сам не может взять в толк своё состояние.

Я слушала его слова вполуха.

Я вспоминала леденцы Юн Ю Сона, что после неудачной попытки отнести их в клубную комнату снова вернулись на книжную полку в гостиной.

Меня охватила сильная мысль, что таких вещей больше делать нельзя. Вещей, которые ни съесть, ни использовать, ни выбросить…

Когда я вынесла решение, что, пусть и услышу попрёк, будто суечусь, вернуть их будет правильно, Юн Ю Сон снова открыл рот:

— Мужики по сути своей подлы.

От неожиданных слов опущенный взгляд сам собой поднялся. Поднялось и недовольство, что момент он выбрал скверный, но я решила тихо выслушать и это.

Выждав короткую паузу, Юн Ю Сон вынул изо рта леденец и продолжил:

— Женщине, к которой нет интереса, они особо ничего и не делают, а если и делают, то без души. Спустя рукава, кое-как…

— …

— Есть черта. Чёткая черта.

От слов, смысла которых было не уловить, понемногу подступало раздражение, но пока я терпела. Послушаю ещё немного, а если так и будет всё это пустое словоблудие — просто верну вещи и зайду… — и в тот самый миг, как я это решила, с запозданием пошла суть.

— По-моему, Ин Хва эту черту давно перешёл. Наверное, с самого начала так было. Кто станет ради угрозы «убьюсь» доходить до такого?

Юн Ю Сон, похоже, был задет тем, как сегодня держался Ги Ин Хва.

И оттого, видно, ему хотелось указать на необычность Ги Ин Хва.

Что он и к женщине, к которой нет интереса, необычайно добросовестен, и ответственность у него сильная, и предан он… — словом, на ту его особенность, что всё это он, оставаясь бесчувственным, исполняет верно. И что оттого возникает иллюзия, будто он влюблён, не влюблён ли он… что раз черту перешёл, то хоть какой-то интерес да есть… — вот на это, видно, ему хотелось указать и за это упрекнуть…

К тому же сегодня Ги Ин Хва, против обыкновения, кажется, даже вышел из себя, так что выглядел ещё необычнее.

Но это была особенность Ги Ин Хва, а вовсе не то, на что стоит указывать и за что упрекать. А главное — кое в чём Юн Ю Сон заблуждался.

Ги Ин Хва вовсе не подыгрывал мне из-за какой-то там угрозы «убьюсь». Через череду событий мы дошли сюда, но начало было не таким.

Если бы я лелеяла бредовую мысль как-то его взять беспечной угрозой вроде «убьюсь», то и началу отношений неоткуда было бы взяться.

— Толком не зная, не делайте вид, что знаете.

На мои холодно брошенные слова Юн Ю Сон закивал.

— Ну да. Не знаю. Да он и вообще из тех, кого здравым смыслом не понять.

— Здравого смысла и у вас, сонбэ, не больше.

Юн Ю Сон рукой, в которой не было леденца, откинул упавшие волосы и искоса глянул на меня сверху.

— У меня?

То, как он ловко выискивает и тычет в чужие изъяны, а собственных противоречий совершенно не сознаёт, было нелепо.

Я протянула Юн Ю Сону комки, которые всё это время держала и не знала, куда деть.

Юн Ю Сон, глядя на вещи у меня в руке, сделал недовольное лицо.

Я тряхнула рукой — мол, берите скорее, — а он, будто меряясь со мной упрямством, не брал и упирался.

Препираться с ним дальше я не собиралась, а потому со звуком «бух» прихлопнула вещи к его груди и быстро отдёрнула руку.

Пакетик мармелада и резинка соскользнули с его груди и рухнули на землю.

Юн Ю Сон ловко подхватил их на лету.

— Это вы, сонбэ, черту не переходите.

Когда я, предостерегши его, отвернулась, за спиной послышалось унылое бормотание себе под нос: «Ну это уж слишком…» — но я легко его пропустила.

* * *

В ту ночь Ги Ин Хва зашёл в комнату, тщательно намазал белой мазью десять маленьких ногтей и спустился.

Я говорила, что незачем так стараться, но он не слушал, а на вопрос, поужинал ли, ответил ложью — «да».

Глубокой ночью за открытым окном смутно донёсся звук ссоры двоих. Мужчины и женщины, и, кажется, это были голоса Ги Ин Хва и Но Чжу Ын, так что я поднялась и выглянула в окно, но человеческих теней видно не было.

Я снова легла на постель и слушала неясные, но острые и наступательные слова. И тихо тянувшийся следом спокойный голос…

Пока я, ворочаясь, колебалась — спуститься ли на первый этаж или нет, — звуки оборвались, и незаметно для себя я уснула.

Ранним утром на первом этаже, занятом суетой готовки и сборов к съёмке, витало странное настроение.

Ссора двоих, что прошлой ночью донеслась с задней стороны домика, стала предметом пересудов и плавала, паря в ярких лучах утреннего солнца.

Участники, рассевшись кучками, шёпотом, украдкой передавали друг другу эту историю.

Все, похоже, были уверены, что главные действующие лица той ссоры — Ги Ин Хва и Но Чжу Ын. Да иначе и быть не могло: в женской спальне в тот час, видимо, не было Но Чжу Ын, а в мужской — Ги Ин Хва…

Но Чжу Ын спустилась с бледным лицом, жевала сухой ломоть хлеба и пила воду. Хотя вчера весь день голодала, и того съела немного — нахмурившись, поднялась с места.

Всегда гладкие губы шершаво пересохли, и, когда она прошла мимо, я мельком увидела, что на лбу у неё даже выступил холодный пот.

Похоже, Но Чжу Ын, что всё это время притворялась больной, чтобы мучить Ги Ин Хва, лишь сегодня утром наконец заболела по-настоящему.

Я поднялась следом за Но Чжу Ын на второй этаж и, дождавшись минуты, когда никого не было, протянула ей лекарства из аптечки.

Не зная, где и как у неё болит, я выложила прямо на пол всё подряд — кое-какие таблетки от головной боли, комплексное от простуды, жаропонижающее, от боли в горле и прочее.

Бессильно сидевшая перед аккуратно сложенной постелью Но Чжу Ын, глядя на коробочки с лекарствами на полу, криво вздёрнула один уголок губ.

Подумав, что даже в полумёртвом виде сил на ухмылку у неё ещё хватает, я спросила: «Болеете — почему не скажете, что болеете».

Но Чжу Ын голосом, таким же иссохшим, как её губы, отозвалась: «Не твоё дело».

Достаточно было, как она лживо делала до сих пор, сказать Ги Ин Хва, что больна. Перенесли бы съёмку на вторую половину дня, она с Ги Ин Хва съездила бы в больницу — и стало бы куда легче.

Но по какой-то причине Но Чжу Ын, похоже, не собиралась так делать.

То ли из-за ночной ссоры, то ли оттого, что это не ложь и она и впрямь больна.

Ги Ин Хва вместе с несколькими участниками как раз спустился на парковку у подножия за машиной. Спустился, получив весть, что затопленный мост восстановили, а когда я проснулась, его в домике уже не было. Раз обратно поедут на машине, скоро, наверное, вернётся.

Будь это обычная Но Чжу Ын, она не стала бы ждать возвращения Ги Ин Хва, а тут же позвонила бы ему: мне, мол, надо в больницу, так что мчись сюда сию секунду…

Но сейчас она, точно благонравная старшая дочь в многодетной семье, упорно, через силу терпела боль. И, похоже, собиралась терпеть и дальше. Более того — выглядела так, будто не хочет, чтобы кто-либо это заметил.

А раз я это подметила, то, может, у неё пострадала гордость…

— Оттого, что вы всё время разыгрываете того пастушка с «волками», теперь, когда заболели по-настоящему, и сказать не можете.

На угрюмо брошенные слова взгляд Но Чжу Ын переместился с коробочек лекарств на моё лицо.

Вскинув глаза, она тихо целилась ими в меня, а потом разомкнула сухие губы: «Так что, я тебе смешна?».

Я ни разу не считала Но Чжу Ын смешной. Если уж разбираться, скорее наоборот — рядом с ней мне было неуютно и тяжело.

Отведя от не отвечавшей меня взгляд, она принялась швырять лежавшие на полу коробочки лекарств в противоположную стену.