Я подумала, что из-за внезапно хлынувшего дождя все, видно, ушли. Что, спешно сворачиваясь, про меня, видимо, забыли…
Нарочно бы не бросили. Это было единственным утешением.
Когда Но Чжу Ын доберётся до домика, все, пусть под зонтами и в дождевиках, наверняка придут сюда. Ведь какая бы ни была погода, снимать надо. К тому же и аппаратуру оставили, так что прийти всё равно придётся.
Я ждала.
От хлещущего шума дождя, казалось, оглохну. Грохот, грохот — временами гремел и гром.
Телефон по-прежнему не включался. Сколько сейчас времени, как долго я тут так сижу, прикинуть было невозможно.
Внутри развалин было темно. Ведь наверняка ещё день, а будто вечер…
Правда ли придут…
Обхватив оба колена и грызя ногти, я вдруг об этом подумала.
Вспомнят ли, что я здесь… Не перенесут ли съёмку на завтра… И даже если кто-то вспомнит, что Чо Юн отстала, станет ли это поводом и впрямь под ливнем шагать сюда целых двадцать минут…
Само собой, станет. Станет. Оставили в таком месте одну ненадёжную девчонку, а какую беду она натворит — неизвестно, так что махнуть рукой и со спокойной душой бросить нельзя.
А главное — был Ги Ин Хва. Когда Ги Ин Хва вернётся… Когда Ги Ин Хва узнает, что меня нет в домике… Что бы ни было, он наверняка придёт за мной. Как бы тяжело ни было.
Ах, но… неужели Ги Ин Хва и впрямь под этим дождём понесёт Но Чжу Ын на спине в гору? Да разве… Неужели он настолько безрассуден…
Как бы Но Чжу Ын ни таила на Ги Ин Хва обиду до мозга костей, как бы вся ни горела желанием его помучить, ехать на спине под таким ливнем и для неё было бы делом скверным… И неудобно, и, главное, опасно, и зонт толком не удержишь…
Так что, прошу, пусть опомнится и придёт своими ногами… Пусть ради этого она и впрямь окажется притворщицей…
Но если это не притворство, если она и впрямь больна, то была вероятность, что, не пробиваясь сквозь ливень обратно, она просто останется в больнице. Тогда и Ги Ин Хва останется при Но Чжу Ын, и шанс, что я застряну тут, возрастёт.
Чем Ги Ин Хва нести Но Чжу Ын на спине в гору, а потом снова пробиваться по дождливой дороге за мной, — уж лучше так.
Так лучше… Ведь день-то я как-нибудь так протяну, не умру.
Думы цеплялись одна за другую и привели к мысли, что не надо было здесь засыпать, что не надо было утром пить лекарство, что надо было тщательнее следить за собой, чтобы не заболеть. И к причине, по которой я заболела… о бабушкиных гостях, о которых я по возможности старалась не вспоминать… о тех людях — дурном, печальном, обидном, возмутительном, доводящем до бешенства, разрывающем грудь… о тех самых, расхожих-прерасхожих чёрных вожделениях, багрово-красных желаниях я думала.
Нет, даже когда старалась не думать, оно всплывало само.
Все они были людьми в годах. У них были воспоминания, накопленные за прожитые годы, и застарелые чувства. И среди них я читала то, что было особенно злым, мерзким, гадким, скорбным и надрывным. Только такое и читалось.
Мужчина за шестьдесят, потерявший большие деньги из-за неудачного вложения. Раз за разом пережёвывая, что понёс убыток, он воображал, как раскраивает голову тому, кто втянул его в неудачное вложение, и вытаскивает мозг, но злости унять так и не смог и в конце концов нажил болезнь.
И женщина за пятьдесят, что желала смерти свекрови, поражённой слабоумием. Накопив уже немалое состояние, она ради наследства через силу держала свекровь при себе и без зазрения мучила и третировала её, отчего раздоры в семье не утихали.
Она в открытую спросила меня. Когда умрёт её свекровь.
И ещё была женщина за шестьдесят, что в молодости потеряла ребёнка. Прошло тридцать лет, а гнев её так и не унялся — человек, у которого вся душа выгорела дотла. Человек, что помнит свою скорбь как ярость, обращённую к Богу.
И… у мужчины за шестьдесят, потерявшего большие деньги из-за неудачного вложения, было и такое воспоминание. Воспоминание о том, как он на стройплощадке видел, как человека задавило насмерть. Жуткое воспоминание, до того яркое, будто пережитое вчера.
«А ещё…» — и когда я через силу, через силу обрывала тянущиеся думы, на этот раз слова, что говорил мне moralnoral, навязчиво пролезли в один из уголков головы. Слова, что moralnoral писал мне в письмах.
«Способность резонатора — это ведь, в конце концов, не что иное, как проклятие дьявола, не так ли? Стать дьяволом, умереть или жить как мёртвый…»
«Выбрать одно из трёх — вот удел резонатора, и вы, fromhell1818, хотите сказать, что выбираете смерть?»
«Если говорить откровенно, что я думаю: умереть ради любимого человека — для резонатора тоже неплохой выбор».
«Я буду поддерживать ваш выбор, fromhell1818».
Слова, в которых, при том что он будто бы меня поддерживал, чувствовалась странная злоба…
Что это было — горькая усмешка над собой или проклятие в адрес резонаторов?
Или это была колкость и укор мне — той, что может и умереть ради Ги Ин Хва?
И после того мы с moralnoral время от времени переписывались по почте.
moralnoral говорил ещё и такое:
«Согласен, что читается в основном негативное, навязчивое и сильное. По большей части это воспоминания о семье. Негативные, навязчивые, сильные… такие воспоминания и чувства в девяти случаях из десяти ведь берут начало в семье, не так ли?»
Я ответила, что согласна.
Подражая манере moralnoral, написала в ответ: «Я тоже согласна».
И впрямь, изрядная доля была воспоминаниями о семье.
Воспоминание, прочитанное у тети Ги Ин Хва, воспоминания Ли Дон Хви, воспоминания Юн Ю Сона…
С Но Чжу Ын было иначе, но при ещё одном касании прочиталось бы что-то о семье. Или о Ги Ин Хва… Ведь Ги Ин Хва для Но Чжу Ын уже всё равно что семья…
Тогда что насчёт Ги Ин Хва? Какое воспоминание прочиталось бы у него? Что для него — негативное, навязчивое и сильное воспоминание? Да и есть ли такое вообще?
Мысли, что в последние несколько дней вели меня к бессоннице, и сейчас без устали выскакивали и мутили мне голову.
Темно, одна, надо хоть что-то делать, но ничего нельзя, шум дождя силён, и не остановить мыслей, что инстинктивно лезут наверх, лишь бы стряхнуть страх.
Но это было нехорошо. Раз уж думать, то надо вспоминать хорошее… светлое и доброе.
Грох… — раздалось совсем рядом.
Зажав ноготь в зубах и сжавшись плечами, я силилась вспомнить слова какой-нибудь песни. Хоть какие, лишь бы что-нибудь… Но вспомнить никак ничего не удавалось.
Чёрная тень дерева за мутным окном выглядела ну точно призраком. Казалось, в щель, что ведёт наружу, вползёт змея.
Дом старый и ветхий, так что наверняка есть пробитые или треснувшие щели. И если в эту щель заберётся змея, странного в том не было бы. Ведь и раньше тут водилась змея. Ведь дождь. Ведь и прогнанная змея захочет укрыться от дождя.
И тут сквозь шум дождя я уловила чьё-то незнакомое присутствие.
Сжавшаяся плечами от раската грома, я вынула изо рта зажатый ноготь.
Выпрямив голову, я в упор уставилась на вход напротив.
Призрак? Змея? Или человек? Участники вернулись? Или…
Дверь открылась. Звук складываемого зонта. И вот вошёл высокий мужчина. В прозрачном дождевике, человек, что сразу метнул взгляд сюда — будто знал, что я здесь. Это был Ги Ин Хва.
Ги Ин Хва снял у входа дождевик и широким шагом пошёл сюда.
Протянув ко мне обе руки, он сказал: «Слезай».
Я покачала головой.
— Там… лестница же есть, — указав пальцем на противоположную стену, промямлила я.
Я предвидела, что Ги Ин Хва придёт, и втайне ждала его прихода, но, увидев его наяву, я лишилась чувства реальности, и навернулись слёзы. Вместе с облегчением вскинулась обида, и это сбивало с толку.
«Облегчение» я понимала, а вот «обида» — почему, было непонятно… Не зная, откуда взялось это чувство, в растерянности и замешательстве я не смогла встретить его лицо и уронила взгляд в пол.
Ги Ин Хва, будто ему до моего жеста и дела нет, будто лестница и вовсе ни к чему, не убрал протянутых ко мне рук.
Последовало короткое противостояние, и в конце концов я, нехотя, помедлив, свесила обе ноги вниз.
Едва я свесила ноги, как он притянул меня и обнял.
В миг падения на пол — оказалась в его объятиях.
Едва от головокружительного ощущения падения я крепко зажмурила оба глаза, как уже была в его крепких руках.
Я ведь видела, что он пришёл в дождевике, ясно слышала звук складываемого зонта, а тело его было мокрым.
Рубашка под ладонью была совсем влажной.
— Почему вы так промокли? — обеими руками ощупывая и оглаживая его плечи и спину, с горечью в голосе пробормотала я.
Ги Ин Хва не ответил, широким шагом перенёс меня и усадил на старый деревянный комод.
При этом стоявшие на комоде мелкие выцветшие предметы реквизита попадали на пол.
Ги Ин Хва не обратил внимания. Я обратила, но было кое-что, что заботило меня сильнее, и я просто оставила всё как есть.
