Контент удален!

— Сейчас я задам много вопросов. Пусть и неловко, по возможности ответь на всё. Тяжело сидеть — поставь кружку и можешь лечь. А если и тогда будет тяжело... если будешь выглядеть плохо — тогда сразу едем в больницу, так и знай.

Голос был такой, в котором гнев ещё не до конца сошёл. Оставшийся, точно осадок, гнев, видно, до сих пор не угас и синим пламенем тлел в форме уголька.

Пусть Ги Ин Хва ко всему безразличен, на меня-то он и прежде нередко сердился. Но такой отчётливый и длительный гнев был, кажется, почти впервые.

И тот случай в домике... Может, он на деле испытал предел в заботе обо мне. Может, решил, что так дальше нельзя, что надо что-то предпринять.

Я не хотела быть ему обузой. Наоборот, хотела облегчить ношу, что он нёс, а в итоге всё обернулось вот так.

С тяжёлым чувством пережёвывая это, я, не шевелясь, тихо сидела на краю кровати. Своим весом мягко придавив аккуратно, ровно застеленную синюю простыню и одеяло, я сидела с опущенной головой.

Глядя на маленькие ножки, ровно стоявшие на полу... опираясь одной частью души на увесистую и тёплую кружку...

Когда я так тихо ждала его первого вопроса, наконец негромкий голос несколько зловеще отдался в ушах.

— А с одеждой что вообще такое?

Это был вопрос, точно брошенный вместе с чем-то твёрдо собранным и спрессованным в голосе.

Я заново, как впервые, оглядела платье, что было на мне.

Вырез был глубже, чем в обычном моём наряде, так что шея была открыта, рукав тоже короче — три четверти, и предплечье ниже локтя обнажалось целиком, а из-под юбки белые икры больше чем наполовину касались воздуха.

И чулок я сегодня не надела. На мне были только носки до щиколоток, а под юбкой — лишь тонкие шортики.

Лето, было жарко, к тому же раз уж нарядилась, хотелось хоть немного подчеркнуть фигуру, и ещё — просто... так захотелось.

Беспечно.

Получив весточку от мамы, я была странно на взводе, к тому же в последнее время я была под его защитой... Постоянно находилась под опекой... И оттого приучилась к безопасности.

Своего рода притупление чувства опасности, что ли...

Про себя тихонько вздохнув, я коротко отозвалась: «Просто решила разок надеть».

Намерения бунтовать у меня вовсе не было, просто я не знала, что ещё ответить...

На это Ги Ин Хва без зазора переспросил:

— «Просто разок» — почему.

Будто говоря: и не думай выкрутиться кое-как.

Я подняла кружку, смочила медовой водой губы, ненадолго задумалась и снова ответила:

— Сегодня у меня... особая встреча.

— Чем особая встреча.

Чтобы рассказать, чем особая встреча, надо было выложить даже историю моей семьи, а захочет ли он такое слушать — было неясно.

Подняв голову, я пристально посмотрела на него, всё так же прислонившегося к косяку. Его встречный взгляд был неизменно холоден.

— Сегодня я договорилась встретиться с мамой.

Почему встреча с мамой — особая встреча... Я смутно предполагала, что на этот раз он спросит именно это.

Но Ги Ин Хва сказал совсем неожиданное:

— Ты что, на смотрины ходила?

— Что?..

Не сразу поняв вопрос, я растерянно переспросила, и его брови недовольно нахмурились. Недовольство не на меня, а на самого себя.

На его прекрасном даже в смятении лице странно проступал самоупрёк, которого нельзя было не заметить.

В его руке, что, отвернув голову вбок, откидывала рассыпавшиеся по лбу волосы, чувствовалась даже некоторая растерянность.

Наблюдая за таким им, я несколько забеспокоилась.

В беспокойстве я заново перебрала в голове только что услышанный вопрос.

«Ты что, на смотрины ходила?»

Смотрины... «Смотрины» — это что, сватовство?

Пока я сосредоточенно и тревожно это прикидывала, Ги Ин Хва, снова взглянув на меня, сказал: «Отвечай». Будто давая понять, что вопрос минуту назад был не простой оговоркой.

Я бросила гадать и предпочла уточнить у него.

— «Смотрины» — это... неужели сватовство?

Если это не оговорка, то я, наверное, что-то не так расслышала.

Но Ги Ин Хва, всё так же с недовольством меж бровей, отозвался:

— А что ж ещё. Что ещё это может быть.

— ...

Значит, эти слова — я расслышала верно.

Я положила кружку, что держала обеими руками, на бедро и пристально на неё уставилась.

Дорогой французский ресторан в отеле. Отдельная комната. Мама и мужчина.

Если расставить только это, и впрямь похоже на самую настоящую встречу со сватовством.

Но мне было всего-навсего двадцать один год. По полным годам и до того не дотягивает. И вдруг сватовство... Да ещё с таким на вид немолодым мужчиной...

Хотя, если вспомнить Чо Ён, что всего на два года старше меня, то и не сказать, чтобы это было совсем уж нелепо.

Но... «Но», — продолжала думать я.

Ги Ин Хва ведь знает... Моя болезнь. Он же своими глазами видел, как я и сегодня свалилась в припадке из-за этой болезни, и всё равно спрашивает такое...

Неужели он и впрямь считает, что я человек, который может ходить на смотрины и выйти замуж... Может, мою болезнь он не воспринимает настолько серьёзно. Как психологическую проблему, что когда-нибудь пройдёт... что-то в этом роде.

То, что я говорила, — что при касании кожи читаю людское сердце, чужую память, — он, ясное дело, по-прежнему не верит.

— Что, хочешь, чтоб я, дожидаясь ответа, дух испустил...

Тихо вздохнув, он спокойно попенял молчавшей с опущенной головой мне.

Едва он договорил свой упрёк, я отозвалась: «Никакое это не сватовство». Без сил, понуро, чуть угрюмо.

— Тогда что.

— Встретилась с мамой, пообедали — и всё.

— А тот мужчина кто.

— Мужчина, что собирается жениться на сестре.

— Не понимаю, поэтому спрошу ещё раз. Ты встречаешься с мужчиной, что женится на твоей сестре, без самой сестры, одета вот так, а тот мужчина в таком твоём виде неосторожно тебя касается — и поднимается весь этот переполох? При том что рядом и мать?

На его логику, что неспешным тоном по пунктам разбирала дело, я ненадолго сомкнула рот.

Похоже, он имел в виду, что мама-то наверняка знает о моей болезни и должна была бы тщательнее всех контролировать ситуацию.

А на деле она не то что не контролировала — попустительствовала и потворствовала. Значит, касание с мужчиной произошло с маминого позволения. А ситуация, в которой такое возможно, выходит, — сватовство, к такому выводу он, видимо, пришёл.

Послушать его — а ведь правдоподобное недоразумение... — и на душе у меня чуть отмякло.

Ведь Ги Ин Хва, надоело ему или голова болит, говорит это из тревоги обо мне.

Подумалось, что разрешить его недоумение можно лишь одним — выложить всё от и до, ничего не скрывая.

И эта мысль, кажется, снова разбудила едва улегшуюся тревогу и беспокойство.

Я подняла кружку и сделала несколько глотков медовой воды. Стекавшая по горлу медовая вода была уже чуть тёплой, да и держать кружку дальше было тяжело, и я завертела головой в поисках, куда её поставить.

Не найдя подходящего места, я наклонилась, чтобы поставить её на пол, и тут Ги Ин Хва широким шагом подошёл ко мне. Он забрал у меня кружку и поставил её на очень узкую, маленькую тумбочку у изголовья.

Она была до того крошечной и тонкой, что я и не поняла, что это столик, но, присмотревшись, увидела: он и впрямь в форме столика. Как раз чтобы поставить телефон, часы, стакан воды, но для книги, например, явно тесный...

— Тяжело — приляг. Отвечай лёжа.

Снова вернувшийся к косяку Ги Ин Хва, глядя на меня сверху, сказал.

Слова были ласковые и нежные, но в то же время, подумалось мне, безжалостные. Он явно хотел во что бы то ни стало продолжить этот разговор.

Не исчезающий, оставшийся уголёк гнева. Будто способ погасить его — лишь один: услышать от меня ответ.

Я в знак того, что не настолько плоха, чтобы ложиться, легонько покачала головой. А потом пробормотала: «С мамой я виделась впервые почти за десять с лишним лет».

Ги Ин Хва, скрестив руки, прислонился спиной к стене у косяка. Когда он просто стоял, я не замечала, а когда скрестил руки, форма, кажется, сидела на нём слишком в обтяжку. Настолько, что от одного движения скрестить руки в ткани возникло напряжение. На туго натянутой белой ткани рельефно проступили мышцы его плеч, рук, груди.

Я, приковав взгляд к ним, коротко рассказала о том, что в детстве родители развелись, и о том, что несколько дней назад мама написала с предложением встретиться.

Ги Ин Хва, не шелохнувшись, молча слушал.

Я немного помялась, а потом осевшим, чуть ли не сорванным голосом продолжила:

— Сначала я хотела не отвечать. Потому что мама меня ненавидит... Вы ведь знаете, у меня есть странная болезнь. Из-за этой болезни мама меня боялась. Стоило мне подойти — пугалась, шарахалась, кричала... А ненавидя до того сильно, бывало, и желала... чтобы я умерла.