Подняв взгляд следом, я увидела под высоким потолком что-то вроде маленького стенного шкафа, притулившегося под самым верхом. То ли петля отлетела, то ли ещё что, но одна дверца держалась криво, перекошенная, и безобразно обнажала чёрное нутро.
В развалинах в целом потолки были довольно высокие. А с той стороны, где висел шкаф, особенно, так что эта штука, приткнутая в неожиданном месте, производила даже впечатление чего-то жуткого.
Я ещё раз огляделась.
Пространство без всякого тепла человеческого жилья, всюду старое, поломанное и выцветшее, и при этом странно заставленное мебелью и реквизитом для съёмок.
Мне подумалось, что причина, по которой пригласили со стороны даже художника-постановщика, была, наверное, в том, чтобы обставить это пространство.
Развалины казались не столько домом, где жили люди, сколько складом, где хранили громоздкий хлам или залежалое зерно.
Под тем шкафом, что висел высоко, изначально, может, было что-то другое…
Когда я об этом думала, пристально смотревший на шкаф художник-постановщик окликнул Ма Джун Сана:
— Режиссёр Ма, вон тот чердак. Так и оставим? В кадр не попадёт?
Ма Джун Сан мельком глянул наверх — на то, что я приняла за стенной шкаф, а художник-постановщик назвал чердаком.
— Это как кадр выставим — тогда видно будет.
На уклончивый ответ Ма Джун Сана художник-постановщик кое-как кивнул, подставил под шкаф… нет, под чердак лестницу и забрался. А потом какое-то время бился, пытаясь поправить дверцу, и сдался, спустившись, со словами, что без новой петли ничего не выйдет.
Вскоре зажгли свет и начали проверку траектории камеры.
По указаниям Ма Джун Сана и оператора Пак И Су двигалась вместо Но Чжу Ын, отлаживая маршрут.
Ма Джун Сан кивнул подбородком на чердак и сказал:
— Вон так не годится. Надо чинить.
— Нельзя. Не починю. Разве что дверцу совсем содрать и приладить другую…
Художник-постановщик решительно покачал головой.
— Дверцу хотелось бы сохранить. Никак иначе нельзя?
— Нет. Так гвоздь забей — не держит, и подходящего, чем закрепить, мы с собой не взяли.
— А может, кто-нибудь залезет туда и подержит дверцу?
Сказав это, Ма Джун Сан по очереди обвёл взглядом дожидавшихся в углу участников и остановился на мне.
— Внутри-то просторно, но потолок низкий. Хорошо бы кто помельче залез и подержал дверцу…
Глаза Ма Джун Сана говорили, что сделать это — как раз «тебе».
«Принуждать он не станет, но всё же лучше бы это сделала ты… Потому что здесь ты самая маленькая…»
От одного взгляда снизу на чердак исходило что-то отталкивающее.
Как бы сказать… Зловещее что-то: скажи мне, что это не просто развалина, а дом с привидениями, — и я бы поверила.
Ведь и впрямь Ма Джун Сан говорил, что этот дом — известное пристанище духов. И что на чердаке была змея.
Раз и художник-постановщик, и Ма Джун Сан указывали на то место и называли его чердаком, то и змея, само собой, была наверняка там.
Жуткий чердак, прилепившийся в странном месте. Место, где кольцом сворачивалась змея.
Рассеянно поглядев туда снизу вверх, я после короткого колебания двинулась с места.
Я ведь пошла затем, чтобы хоть чем-то быть полезной.
Оттого что, приехав работать, я всё это время только лежала, было как-то стыдно и горько. И оттого, что, если немного размяться, мне потом будет легче приглядывать за Но Чжу Ын.
А главное — мне хотелось облегчить дела Ги Ин Хва, хотя выполнить сейчас то ли просьбу, то ли приказ Ма Джун Сана — поможет ли это Ги Ин Хва решающим образом, было неясно.
Первокурсник отделения скульптуры Ким Хэ Су помог мне перенести лестницу под чердак. Я взобралась по лестнице, открыла перекошенную дверцу и заползла в чёрное пространство.
Как и говорил Ма Джун Сан, внутри было просторно, но потолок низкий, и встать в полный рост было нельзя. Опустившись на колени, я выглянула наружу. Вскоре лестницу убрали. По знаку Ма Джун Сана я закрыла дверцу, и свет совершенно отрезало.
Почти совершенная тьма. В ней, не понимая, открыты у меня глаза или закрыты, я держала дверцу, но поняла, что так не пойдёт, и отпустила руку. Дверца с наполовину отлетевшей петлёй тут же накренилась вниз.
— Держи как следует! — крикнул снаружи Ма Джун Сан, и я открыла дверцу.
— Скоро закончите?
— Нет, это надолго. А что.
— Дверца тяжелее, чем думала.
О том, что внутри слишком темно, я не сказала.
Подперев рукой подбородок и ненадолго задумавшись, художник-постановщик порылся в сумке, отыскал что-то, подошёл под чердак и вытянул руку. Я тоже длинно протянула руку вниз и приняла протянутую вещь.
То, что подал художник-постановщик, было тонким, длинным и прочным нейлоновым шнуром.
— Внутри ручка есть? Привяжи к ней и обмотай вокруг пояса. Рукой держать — рука заболит, долго не выстоишь, так что держи весом тела.
Снова закрыв дверцу, я при свете телефона, как велел художник-постановщик, обмотала вокруг пояса привязанный к ручке шнур. А потом, чтобы выдержать как можно дольше, села, привалившись к стене.
Вроде бы нормально. В нос бил сыроватый, неприятный запах, но это-то, кажется, можно было стерпеть.
Я проверила остаток заряда телефона.
Пятьдесят три процента.
Сколько он протянет, если оставить подсветку включённой, было неизвестно, но внутри чердака было слишком темно, так что я решила так и оставить.
Любую вещь — будь то одежда, сумка, канцелярские мелочи или техника — я обычно использовала как можно дольше, до упора, и с телефоном было то же самое.
Телефон, которым я пользовалась теперь, я завела, перейдя в третий класс средней школы. Аппарат был такой старый, что батарея долго не держала. Заряжать приходилось то и дело, а чуть перегрузишь — и питание быстро отрубалось.
Поэтому с телефона я не смотрю видео и не играю. Тексты ещё читаю, но подолгу не пялюсь, и почту с телефона тоже не веду.
Он служил лишь для того, чтобы принимать звонки да слать сообщения, ну и иногда что-нибудь поискать.
И вот, как сейчас, в безвыходном положении, — как фонарик.
Что я человек, отставший от времени, — против такого мне и сказать было нечего.
Хотя есть ли вообще смысл говорить об отсталости от времени применительно к человеку, что через кожу читает чужую память и чувства…
Погружаясь в такие думы, я старалась забыть о том, где нахожусь.
Тем временем снаружи попеременно становилось то шумно, то тихо.
В тёмном пространстве, одна, столбом, я снова и снова клевала носом.
Может, утром не стоило пить лекарство. Было чувство, будто его действие то и дело отнимает у меня сознание.
Здесь была змея. Такой мыслью я пыталась отогнать сон, но сил не хватало, и я, дожидаясь окончания не то репетиции камеры, не то ещё чего, до того утомилась, что незаметно уснула.
Когда я открыла глаза, вокруг была кромешная тьма. Перебирая в памяти, где я и чем вообще была занята, я тут же нашарила на полу телефон и сжала в руке.
Сколько я ни нажимала кнопку «домой», экран не загорался. Как я и опасалась, батарея, похоже, села.
В тишине лишь шум дождя оглушительно вгрызался в уши.
Сердце тревожно колыхалось, а от сырого, противного воздуха перехватывало дыхание.
Терпеть дальше, кажется, было невмоготу. И подумалось, что я и так уже достаточно продержалась.
Прислушавшись к тому, что происходит снаружи, я на коленях, ощупью подобралась к дверце.
Натянутый было шнур ослаб, и дверца накренилась вниз.
Крика Ма Джун Сана — держи как следует — не последовало.
Снаружи было странно темно, и присутствия людей тоже не ощущалось.
Я открыла дверцу. Никого не было видно. Сколько ни вытягивала шею, ни обшаривала взглядом все углы — ни единого человека. Только я. Только я, пианино да оставленная съёмочной группой аппаратура. А снаружи ливмя лил дождь.
* * *
В детстве, как бы все вместе ни играли, я была ребёнком, которого оставляли. В конце концов — ребёнком, которого бросали.
Родительский дом был большим. До того большим, что мест, где можно было спрятать маленькое тельце, было много. Совсем маленькой я нередко играла там в прятки.
Вообще-то это была игра только мамы и старшей сестры. Я была незваной гостьей, что силой втиснулась в их игру. Нет, даже не гостьей. Просто привидением. Призраком, что существует, но не воспринимается.
Призрак прятался вместе с сестрой или мамой, когда те прятались, и всегда, затаив дыхание, ждал водящего, но до самого-самого конца водящий его так и не находил.
Я оставалась одна — в стенном шкафу, под столом, в корзине для белья или под лестницей. Пока я сама не выползала, меня никто не искал.
Но если выползти самой было никак — что тогда делать?
Глупо задаваясь таким вопросом, я сидела внутри чердака с открытой дверцей.
Чердак был прилеплен прямо под высоким потолком, а лестницу убрали далеко, к противоположной стене.
Спуститься было никак. Был, конечно, и вариант спрыгнуть, но гарантии благополучно приземлиться не было.
Я была не настолько безрассудна, чтобы творить глупости в горах под проливным дождём. Оступлюсь, не дай бог поранюсь… тогда яснее ясного, кому придётся мучиться.
