Контент удален!

Как лучше передать это ему, я не знала, и от этого делалось беспросветно.

Раз уж призналась, хотелось выложить всё, но способа передать я не знала, и в груди было тесно.

И потому я рассказала ему о том, как сильно не люблю маму. О том, как и я в свой черёд ненавижу маму, что ненавидит меня, я призналась ему — запинаясь, без всякого порядка.

День, когда я получила весточку от мамы. О том дне и о моих чувствах и мыслях после него я, повторяя одно и то же снова и снова, изо всех сил пыталась объяснить.

Зачем мама хочет меня видеть, не извиниться ли хочет, не захотелось ли ей, с опозданием, меня увидеть, — об этом я думала, охваченная сомнениями, и при этом была на взводе, ждала, азартничала... и при этом, чтобы покрасоваться — мол, и без мамы я выросла хорошо, — сделала причёску, купила одежду, разводила несуразную браваду...

— А ведь. О том, что мне хочется увидеть маму, я не думала. Что соскучилась, что тосковала и обрадовалась, что она написала, — об этом я ни капли не думала. Без всякого такого чувства я лишь до краёв ждала, что мама извинится, что увижу её раскаивающееся лицо. А когда ожидание растоптали — я, будто так и знала, обиделась на маму.

Сама не понимая отчего, с чувством самоистязания говоря это, я смотрела только себе под ноги.

Бессильно осевший, надтреснутый, как сорванный, угасающе тихий голос странно нёс в себе горячую энергию и отчётливо звенел в комнате.

Посреди речи мне хотелось поднять голову и проверить его лицо, но я никак не решалась.

Казалось, он по-прежнему с сердитым, холодным выражением... И мне было боязно и страшно, что за этим выражением скрыты его мысли...

Может, он считает меня бессердечной, дурной, думающей лишь о себе девчонкой. Может, мои слова «мама так сильно меня ненавидела, что, бывало, и желала мне смерти» он принимает за выдумку несмышлёного ребёнка. Может, моё признание, что я не отказала в просьбе оттого, что считаю это мерзким и отвратительным, кажется ему жалким и ребяческим.

А главное — значение существа по имени «мама» я знала, выучив его умом. И, может быть, он это во мне разгадал.

Человек, у которого недостаёт важного, что подобает иметь человеку. Человек без любви. Человек, что говорит, будто любит его, а на деле не имеет ни воспоминаний о том, что любил, ни о том, что был любим.

Что я такой человек, я отчётливо осознала лишь недавно. Через Но Чжу Ын... Услышав, как в развалинах Но Чжу Ын говорит «Мама»...

Это была игра, но на деле, наверное, не игра. Другие пусть не знают, но сама Но Чжу Ын и Ги Ин Хва это знали. Наверняка знали.

Думает ли Ги Ин Хва сейчас, как я, о Но Чжу Ын. Думая о ней, сравнивает ли со мной. Что для Ги Ин Хва такое — мама...

У него ведь, само собой, есть мама, и воспоминания о маме...

Человек, что теперь мёртв, но когда-то был жив.

Воспоминание о ней есть и у меня. Воспоминание, что я украла через тетю Ги Ин Хва и до сих пор храню. Воспоминание о девочке в очень старом красном свитере, будто связанном вручную.

Пусть он и невосприимчивый, у которого отклик чувств бесконечно притуплён, мама всё равно особенная, конечно. И для него мама щемяще дорога...

Когда я, провалившись в бесконечно тянущиеся думы, незаметно дошла даже до таких мыслей, Ги Ин Хва подошёл. Беззвучно подошёл и забрал у меня из рук кружку. А потом без всякой интонации негромко спросил:

— Чего ты плачешь.

Лишь услышав его слова, я поняла, что плачу. Поняла, что роняю тихие, тепловатые слёзы — неровно, кап-кап.

Слёзы не растекались по уголкам глаз, не текли по щекам — едва набравшись в глазах, тут же отвесно падали на пол. Их следы остались на юбке несколькими тёмными кружочками.

— Из-за чего ты опять плачешь.

Меня, что без ответа лишь стирала кулаком слёзы, Ги Ин Хва снова спросил.

Во вздохе, что тянулся следом за словами, читались его сдержанные, подавленные чувства. Досада и растерянность, всё ещё не разрешённый, оставшийся гнев...

Я ведь не так уж часто плачу, чтобы он попрекал меня «опять».

Так хотелось возразить, но было чувство, будто весь остаток сил у меня отняли. Прыти, с какой я минуту назад трещала, что ненавижу маму, как не бывало — вся куда-то напрочь исчезла.

— Не знаю. Вы всё время ругаете… — влажным голосом, точно оправдываясь, пробормотала я, а конец фразы замяла и сомкнула рот. Капризный тон мне не нравился.

— Когда это.

Но на одно отпиравшееся словцо Ги Ин Хва мне пришлось снова открыть рот.

— Вы же сердились.

Всё тот же тон, как у капризничающего ребёнка. Да ещё и влажный, неприглядно дрожащий голос...

Я ведь не этого хотела, и как ситуация дошла до такого — было непонятно. Я всего-то хотела хорошо объяснить и унять его гнев...

Когда я с горечью всё тёрла кулаками уголки глаз, его рука мягко перехватила моё запястье. Поставив кружку с остатком медовой воды на кровать, он другой рукой осторожно притянул мой затылок и обнял.

Уткнувшись лбом в его твёрдый низ живота, я, затаив дыхание, лишь медленно моргала. Чувствуя при каждом моргании, как мокрые ресницы задевают его одежду... Заботясь о том, что горячее дыхание, что я выпускаю носом и ртом, делает его живот и нижнюю часть тела влажными...

От его непредвиденного действия плечи и спина сами собой одеревенели. Боясь, что брошенная как попало на кровать кружка опрокинется, я и пошевелиться лишний раз не могла.

Сколько я так пробыла — не знаю. Будто совсем короткое время, а будто чуть дольше...

Большая рука, что накрывала мой затылок, медленно и неуклюже задвигалась. Точно унимая плачущего ребёнка — тук-тук. Ласково и в то же время безразлично. Будто небрежно и в то же время нежно.

Я, не зная, как быть от его действия, закрыла глаза. Утихшие было слёзы готовы были снова политься, и от этого мне, наоборот, стало неловко.

Ги Ин Хва меня целовал, и под видом поцелуя отбирал у меня изо рта еду, и носил на спине измученную меня, и поднимал на руки... но вот так — тихо обнять и потрепать — такого не было.

— Что я казался сердитым... наверное, так и есть, но я не ругал.

Несколько смягчившийся голос тихо отозвался в комнате.

Он и впрямь меня унимал, и от уверенности в этом напряжение, что взгромоздилось на плечи и спину, постепенно отпускало.

Голову, что была полна одних унылых, негативных мыслей, от одного его слова словно ясно прибрали. Сила, что, я думала, напрочь исчезла, снова понемногу возвращалась и гнала кровь в остывшие кончики пальцев рук и ног.

Подняв обе руки, я крепко обхватила его крепкую талию с обеих сторон. А потом, всё так же прижавшись лбом к его животу, изрядно сорванным голосом выдала: «А сами ругали».

Тон был всё ещё капризный, и всё же мне теперь и эта манера была хороша. Слушать её было не противно.

Ги Ин Хва, не убирая руки, что меня поглаживала, отозвался:

— Ты же всё время делаешь опасные вещи. Есть я рядом — по-своему, нет — по-своему... Я только хотел разобраться, почему ты так всё время делаешь, в чём дело.

Негромкий голос, с оттенком растерянности, был ровно отрывист. Синий тлеющий уголёк почти угас. Это чувствовалось ухом и кожей, вдыхаемым воздухом.

Будто требовать от меня внятного объяснения, на старательное объяснение отвечать недовольством, переспрашивать с укором, бормотать с упрёком... — будто причина всех этих действий, выражений, интонаций и голоса, причина гнева, что он выказал, была лишь в тревоге, — так он говорил.

И это, наверное, правда.

Потому что я сейчас вот так успокоилась.

На самом деле и когда я увидела его в ресторане, я успокоилась. В тот миг, когда, лишившись чувств, очнулась и он был рядом, — я ощутила облегчение. Огорчаясь, что план провалился, я, с другой стороны, отлегла душой.

И когда он на меня сердился, я, про себя ворча — раз так, оставил бы как есть, — на самом деле была ему благодарна.

Тревожно было оттого, что он во мне разочаровался... Что он меня возненавидит...

Но, обстоятельно подумав, я поняла: он не из тех, кто во мне разочаруется или вдруг возненавидит.

— И ещё — если есть что сказать, говори.

— Я, что ненавижу маму, — странная?..

Обеими руками крепко сжимая его талию, я набралась смелости и спросила.

— Не странная.

— ...

Я ещё плотнее прижала горячий от слёз лоб к его животу и испустила длинный тонкий выдох.

Рука, что трепала мой затылок, остановилась, а пресс, что твёрдо подпирал мой лоб, на миг будто дрогнул и дёрнулся, но тут же успокоился.

— Ещё — если есть что сказать, говори.

Вместо того чтобы трепать затылок, на этот раз он провёл рукой по волосам и снова спросил.

— Нет.

Я отозвалась шёпотом и попыталась оторвать от него лицо. Но его рука мягко придавила мне голову, и сделать этого я не смогла.

— Если есть что-то, чего я не знаю, — это тоже всё сейчас скажи.