Контент удален!

Где это видано, чтобы такая мать была, Ги Ин Хва не сказал. И лица, что усомнился бы в маме из моих воспоминаний, не сделал.

Болезнь, при которой от касания кожи с другим человеком падаешь в припадке.

«Из-за какой-то там болезни — желать смерти собственному ребёнку... разве это не странно?» — настолько, что мне самой захотелось спросить это в ответ, он бесстрастно ждал моих следующих слов.

Какое-то время вглядывавшаяся в лицо Ги Ин Хва, я снова уронила взгляд вниз. Глядя на его грудь со скрещёнными руками, я обеими руками по нескольку раз комкала и отпускала юбку.

Губы вдруг пересохли, и я слегка пожалела, что отдала кружку. Я знала, где она стоит, могла взять и смочить губы, но не хотелось. Точнее — не могла. Казалось, только не двигаясь так, я смогу досказать то, что должна.

Один раз глубоко вздохнув, я медленно разомкнула сухие губы.

— На то, чтобы откликнуться на её предложение встретиться, хоть от мамы у меня нет ничего, кроме воспоминаний о такой ненависти, меня толкнуло... что, может, мама хоть извинится. Что ей, с опозданием, вдруг захотелось меня увидеть. Вот я, как видите, и причёску сделала, и одежду купила, как обычная студентка.

— ...

— Хотела понравиться… Не хотела выглядеть жалкой. Вот и пошла на встречу в не идущем мне наряде... А мама захотела меня видеть совсем по другой причине.

Когда я снова остановилась, чтобы перевести дух, Ги Ин Хва, расцепив руки, оторвал спину от стены, к которой прислонялся. А потом пересёк комнату, подошёл к изголовью кровати и принёс кружку, что стояла на маленькой тумбочке.

— Остыло — подогреть?

На отрывистый вопрос, что он задал вместе с кружкой, я, закусив губу, покачала головой. С чувством, что вот-вот навернутся слёзы, я осторожно приняла протянутую им кружку. С благодарностью и в то же время с изумлением я сделала несколько глотков медовой воды и тихо опустила зажатую в обеих руках кружку себе на колени.

Что мне хочется пить, что я хочу смочить губы, — я ведь и не сказала, как же он узнал... Как может этот человек с таким безразличным лицом быть таким ласковым и чутким... Даже в минуту гнева...

Пережёвывая такие вопросы, я пристально смотрела вслед ему, возвращавшемуся на место, потом опустила взгляд и силилась унять колыхавшуюся душу.

Сухость губ прошла, но тревога и нетерпение на сердце всё не отступали.

Прожив больше двадцати лет, я ни разу никому не говорила того, что сейчас впервые рассказывала, — того, что в одиночку держала только внутри. Как воспримет это Ги Ин Хва, я не могла даже предположить, и от одного этого рассказа в глазах темнело...

Как бы ни было тревожно и страшно, раз уж решилась — надо было довести до конца. Ги Ин Хва этого от меня потребовал, а у него есть на то право. И в глубине души я и сама наверняка этого хотела.

Легонько прикусив и отпустив нижнюю губу, я вложила силу в руку, державшую кружку. Опираясь на неё, я с трудом выдавила наружу дрожащий голос.

— У меня... есть старшая сестра. Сестра живёт с мамой и старше меня на два года... то есть ваша ровесница.

Сказав только это, я поневоле раз перевела дух. Мне показалось, что слова выходят слишком бессвязно, и я через силу разок навела порядок в голове.

Ги Ин Хва терпеливо ждал. Я разок глянула на кончик его подбородка, потом снова опустила взгляд и негромко продолжила:

— Сказали, что у сестры есть мужчина, за которого она выйдет замуж. Мама позвала меня, чтобы попросить разок взглянуть на него. Что этот мужчина для сестры слишком уж стар и что у него, похоже, какой-то умысел. И вот, мол, ради сестры — хоть один раз посмотри на него...

— ...

— А значит вот что. Я вам и раньше как-то говорила, но моя болезнь... это не простая болезнь, а что-то вроде странной способности. При касании кожи я читаю. Память человека, его чувства... Вы не верили, но это правда. У каждого ведь есть какие-то истинные чувства или переживания, которые хочется скрыть. Тайна, которую не хочется выдавать... воспоминание... слабое место... Мама хотела, чтобы я прочла кожу мужчины и вскрыла его слабое место или тайну. Потому что он ей не по нраву и кажется подозрительным. Ради сестры...

Медленно и косноязычно, точно нащупывая путь в темноте, я тянула и тянула слова и кое-как закончила, потом сомкнула рот. Дыхание я не задерживала, а оно странно сбивалось, и я несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Понял ли Ги Ин Хва как следует мои слова, как следует ли я сказала то, что должна была, — я не знала, и сердце тревожно колотилось.

С опущенной головой я ждала его реакции.

Долго безмолвно молчавший, он наконец холодно обронил:

— То есть... ты исполнила просьбу человека, который желал тебе смерти?

Я с растерянным лицом подняла голову и посмотрела на его холодное лицо.

Что он спросит именно это, я ни капли не предвидела, а потому, немного помявшись, тихонько ответила: «Да».

Пока я ждала его реакции, я предполагала, что он скажет мне так.

«Это что, ты предлагаешь мне в это поверить?» — или: «Всё равно не понимаю...» Или что-нибудь в этом роде.

Но Ги Ин Хва, похоже, придавал значение совсем другому.

— Так легко согласилась на это...

С таким же холодным лицом он, точно пережёвывая мысль, пробормотал будто себе под нос.

Сколько я ни объясняла, как могла, случившееся сегодня, унять его гнев, похоже, было недостаточно.

И я по-прежнему истолковала его сердитое выражение и взгляд вот так:

«Не могу поверить, что ты так легко согласилась выведывать чужие тайны и ловить слабые места».

Раздула ли я это из давнего самоедства, заговорило ли во мне виноватое чувство — что бы это ни было, ничего другого мне в голову не шло, и я поспешно открыла рот и, точно оправдываясь, забормотала:

— Не говорите... что легко согласилась. Потому что это было совсем не легко. На самом деле мне ужасно не хотелось. Очень не хотелось... а изо рта почему-то вышло «сделаю». Без позволения, как попало читать чужое сердце или память... что это дурно — я и сама знаю. Это и тому человеку поступок недостойный, но и для меня это страшно тяжко и мучительно. Поэтому принять просьбу было ничуть не легко. И падать в припадке — стыдно, и больно. И последствия после резонанса есть. Особенно читается негативное, дурное — и это тоже жутко. И всё-таки... всё-таки я приняла просьбу...

Не в силах смотреть ему в лицо, я с опущенной головой выливала слова в пол. Что в голову приходило, то как попало, быстро... Будто не могу стерпеть обиды...

Но до конца не выговорила и на середине сомкнула рот.

Причина, по которой я, вопреки страстно изложенным совести и мукам, приняла мамину просьбу. В ней было и то, что не укладывалось даже у меня самой.

То ли из-за самоуничижения и самоиронии — что пышное ожидание тщетно сдулось, — то ли из-за повторяющегося смирения перед мамой, то ли оттого, что я сама того не заметив впала в отчаяние...

Нет... Подумалось, что нет.

Что всё это — не то...

Притянув к низу живота кружку, что я обеими руками сжимала, точно спасательный трос, я угасающим голосом призналась:

— Причина, по которой я приняла мамину просьбу, — оттого что считаю это мерзким... Оттого что люди, которые просят меня о таком... что их эгоистичные сердца — подлые и мерзкие. Сами так тряслись, как бы их сердце не прочлось, так меня ненавидели и отвергали... а сами в такие минуты, будто иначе нельзя, с непроницаемым лицом просят, — оттого что сердца этих людей, эти их мысли мерзки и отвратительны...

Будто я выставляла перед ним напоказ скрытый позор — вот, смотрите. Будто по своей воле выкладывала ему своё нутро — на, читай.

Смотри. Вот тут — мерзость. Смотри и вволю ругай.

— Раз так думала — надо было отказать.

Точно откликаясь на это требование, Ги Ин Хва всё так же холодным голосом сказал.

Я подняла всё это время опущенную голову.

Его слова «раз так думала — надо было отказать» были разумны и верны.

Но... и всё же причина, по которой я не отказала, была в том, что я и сама не меньше тех людей подла и эгоистична.

Нежелание сказать людям, что охотно соглашаются стать соучастниками моего греха, чтобы они так не делали. Нежелание — отдельно от того, что моему телу больно и тяжело, — нарочно отговаривать их от греха, что они сами собираются на себя взять. Нежелание нарочно спросить людей, что продают душу дьяволу, сами того не сознавая, — а можно ли мне забрать твою душу. Желание, не спросив, с усмешкой прибрать их души.

В моём сердце, что через силу делает нелюбимое — просьбу ли, приказ ли, — несомненно была такая злая воля, и я только сейчас это осознала.